Если я проигрываю, то думаю так: ничего страшного не случилось, отыграюсь как-нибудь потом, другим способом, на другом поле. А ведь успеха добиваются, как правило, те, кто смолоду научен побеждать, только побеждать, любой ценой побеждать. И малейший проигрыш воспринимает как трагедию. Человек из породы победителей проиграть не может, он обязательно должен быть первым. И такому жизненному кредо вовсе не обязательно сопутствует угрожающий оскал и звериный темперамент. Люди породы победителей могут быть обаятельны, обходительны, притягательны своей простотой и лёгкостью, и трудно даже поверить, что он убить тебя готов за то, что обходишь его на повороте. К такой породе я отношусь с большой опаской. Вероятно, потому что сам не обладаю подобными качествами. В нашей творческой интеллигенции весьма распространён этот тип не способных смириться с поражением. Ни в какой игре он проиграть не может, будь то речь о домино или спектакле. Он всегда нацелен на первое место, никакой «номер два» ему не подойдёт…
Собственно, на комсомольском собрании и происходила одна из таких битв – необязательная, казалось бы, но с точки зрения принципа «победы любой ценой» вполне объяснимая. На этом комсомольском собрании и оформился окончательно мой разрыв с «ленинградцами». Мы здоровались, работали – учебный процесс этого требовал, – но отношения были выяснены, точки над «i» поставлены.
И конфликт этот не рассосался со временем, а в той или иной степени проявлялся все четыре года – стал, с одной стороны, поводом для серьёзных переживаний, а с другой, заставлял меня доказывать свою состоятельность. Хотелось бы, конечно, сказать, что доказывал я самому себе, отчитывался перед самим собой, но истина в том, что именно их, пассажиров первого класса, отправивших меня в общий вагон, я убеждал в своём праве на существование. И сделать это было очень сложно. Во всяком случае, у меня это никак поначалу не выходило.
На втором курсе мы начали делать отрывки из драматических произведений. Основными педагогами у нас были титаны – Василий Петрович Марков и Владимир Николаевич Богомолов, а у них на подхвате, среди прочих, – Евгения Николаевна Морес.
К тому времени уже стало понятно, кто из студентов первачи, а кто отстающие, и Евгении Николаевне достались как не самые сильные студенты – Чуковский и Меньшов. И она с нами начала возиться.
Вообще, многие подопечные Евгении Николаевны отзывались о ней с восторгом, буквально молились на педагога. Более того, я сам видел очень хороший спектакль «Три сестры», поставленный ею со студентами выпускного курса – там блистал Гена Бортников в роли Тузенбаха.
Но у меня, к сожалению, творческого контакта с Евгенией Николаевной не возникло. Бог знает почему, ведь она, кажется, считала меня способным, но каждая новая репетиция скорее ухудшала положение. Может быть, попади я в руки к Маркову или Богомолову, дела пошли бы лучше. Рассказывали, что у этих педагогов было очень интересно во время репетиций, и не просто в связи с решением актёрских задач. Работа с ними расширяла кругозор, обогащала по-человечески. А у Евгении Николаевны, мне казалось, жизненный опыт ограничивался миром её квартиры, где кроме кухонных проблем ещё присутствовали перипетии её отношений с племянницей, прописанной на той же жилплощади. В своих нравоучениях и наставлениях мой педагог то и дело ссылалась на родственницу, иллюстрировала какую-нибудь свою мысль, цитируя её, приводила племянницу в пример – положительный или отрицательный, в зависимости от обстоятельств.
Проблема усугублялась тем, что я оказался очень дурным студентом: тяжёлым, многословным, даже нудным, что-то всё время пытался доказывать, возражал по всякому несущественному поводу, болезненно реагировал на замечания…
Процесс овладения актёрской профессией описан многими выпускниками театральных вузов, в том числе, например, и в мемуарах Табакова. У нас были одни и те же наставники: он учился на курсе Василия Осиповича Топоркова, а я – на курсе Василия Петровича Маркова, который прежде работал помощником у Топоркова. А Василий Осипович считался худруком нашего курса и даже один водевиль с нами поставил. Вспоминает Табаков и Евгению Морес как одного из сильнейших преподавателей Школы-студии МХАТ. Я упоминаю эту высокую оценку, чтобы не возникло впечатления, будто мне достался не слишком профессиональный преподаватель. Видимо, это было просто несовпадение – творческое, человеческое. Работая над отрывками, спектаклями, в том числе и дипломным, я ровно ничего не понимал в её педагогических ухищрениях, не мог сообразить, чего от меня добиваются.
