Судьба Риголетто полностью

Жизнь далеко немногих из нас достойна описания. Ещё меньше тех, чья смерть оставила след в наших сердцах. Между появлением живого существа на свет и его уходом существует разрыв. Он заполняется мягкой прозрачной субстанцией, которая называется судьбой. Она легко ранится осколком чужого разбитого зеркала. И, если принимать слишком близко к сердцу чью-то судьбу, то достаётся и тебе — царапина или глубокий укол. После таких случаев на сердце остаются шрамы. На всю жизнь. Они-то и не позволяют нам забыть о боли. Не о своей, а о чьей-то.

Его жизнь была такой же короткой, как и этот рассказ о ней, а его боль тянулась бесконечно, потому что складывалась из сотен тысяч секунд. Но при этом я ни разу не видел, чтобы он плакал — значит он был настоящим мужчиной. Да-да, мужчиной, хоть Господь и поместил его до появления на свет в чрево обыкновенной собаки.

Сначала о том, кто его спас. В юности его называли Железо — это потому, что он ещё в том возрасте был необычайно силён и ловок, и на вопрос: обещаешь? — всегда отвечал — железно! — и ничего не исполнял. И потом, после армии, когда он, накручивая «солнце» на турнике, сорвался и сломал позвоночник его продолжали называть Железом, потому, что он выжил, хотя врачи, осмотрев травму, сказали, что он не протянет и недели. Пролежав полгода, жадный до жизни больной сожрал весь запас обезболивающих средств палаты на год вперёд, и тогда администрация выставила его из больницы. Первое, что он сделал, когда вышел — купил бутылку вина. С тех пор он пил очень долго и каждый день, пытаясь унять постоянную боль в спине. Двадцать пять лет река из дешёвого вина вливалась в грубую глотку, ежесуточно убивая способность выговаривать слова. Скоро в его лексиконе остались только междометья и мат, не считая долгих пауз с выпученными глазами.

В гараже, где он работал крановщиком, его стали называть Сараем. Он с виду и походил на сарай, с кучей хлама в голове, в которой никогда не сыщешь нужной вещи. Но в пятьдесят лет, встречая юбилей в кресле деревянного покосившегося нужника, он решил круто изменить личную жизнь. Собрав немногочисленных друзей возле туалета, которые тут же, в бурьяне, жарили шашлык, он торжественно объявил, что с завтрашнего дня бросает пить. В доказательство юбиляр допил портвейн и разбил стакан о фундамент соседского дома. Над ним, конечно, посмеялись и не поверили. А зря! На этот раз он выполнил своё обещание. С тех пор я десять лет вижу его трезвым. С тех пор я называю его Дядей, а соседи уважительно — Юрий Васильевич.

Юрий Васильевич Носов в рябом пиджаке, старой колхозной фуражке и в очках без одной дужки пошёл прогуляться в весну. Заодно и решил прикупить чего-нибудь в хлебном магазине. У него было прекрасное весеннее настроение. Он как раз прикрывал за собой калитку, насвистывал и изредка выпускал газы в такт незатейливой мелодии, когда я, выйдя на улицу, окликнул его:

— Эй, Дядя! Куда собрался?

Дядя сначала громкой кодой из штанов завершил исполнение, а потом, не торопясь, обернулся и выкрикнул:

— Не закудыкивай мне дорогу, Дядя!

Меня он тоже называл Дядей. Это слово было коротким и оно ему нравилось.

— Но мы же договаривались на сеанс!

Сеансами у нас называлась игра в шахматы и в нарды.

— Ты, это… не уходи никуда. Я, это, скоро вернусь. Ага. Хлеба куплю. А ты, это, подожди.

Я привожу в тексте только цензурные слова, так что половину его обращения ко мне пришлось выкинуть, хотя он и сам старается — иногда заменяет мат универсальным словом «это».

— А ты подожди, — и он, не спеша, побрёл по тротуару.

Я подошёл к калитке, уселся на согретый солнцем овальный серый камень, пристроенный к забору, и скоро приятно отяжелел от тепла и света. Куст сирени надо мной вот-вот собирался распустить пахучие цветы и только ждал вечера. Какая-то букашка возилась под ногами, накручивая круги, я тупо наблюдал за ней, пока справа, из-за угла не показалась знакомая, слегка скривленная на один бок фигура. Он шел быстро, косолапя старыми рыжими сандалиями сорок пятого размера. Хлеба не купил, зато принёс с собой кое-что другое. Подойдя, протянул мне сдвинутые руки, а потом осторожно раздвинул ладони. И тогда я увидел его — маленький мордатый бегемотик с мягким мышиным телом. Он лежал на боку, подобрав слабенькие короткие лапки, часто дышал и попискивал. Его тёмно-коричневые маленькие глазки только-только открылись и, скорее всего, ничего ещё не различали из того чёрно-белого кино, которое предстоит увидеть каждой собаке.

— Вот, это. Ты видишь, что у меня есть?

Кувалда сверкнула железной улыбкой.

— Где взял? — любопытствовал я.