Звон шпор подтвердил, что приказ услышан и будет исполнен.
ГЛАВА ШЕСТАЯ
В конце зимы на завод приехал принимать пушки величественный генерал Ламсдорф.
Мартынов рассказал Лонсевилю, что этот генерал, будучи еще молоденьким офицером, участвовал в подавлении восстания крестьян, приписанных к Александровскому заводу.
Восстание? Это слово звучало неправдоподобно. Полно, не горячечный ли это сон олонец-ких пустошей?
Неверие Лонсевиля раздосадовало Мартынова. Он посвятил француза в историю мятежа, длившегося три года.
Народное возмущение! Что может быть благодарнее этой темы для исследователя, каким был по натуре Лонсевиль?
С некоторых пор Лонсевиль переживал странное ощущение времени - оно как бы ускорило свой бег. Эпохи сменяли друг друга, подобно картинам, освещенным короткими вспышками молний. Будущее, порожденное прошедшим, надвигалось с неясным гулом, а прошедшее таяло безвозвратно.
Лонсевиль решил записывать, хотя бы наспех, все, что касалось переплетения эпох, на переломе которых ему суждено было жить.
Первый толчок к записям дала встреча Ламсдорфа с Костылем.
На пробе пушек присутствовало все заводское начальство. Падал пухлый и теплый мартов-ский снег. Он был настолько непрочен, что от самого ничтожного звука - от удара кувалды по наковальне и великопостного звона колоколов слетал с деревьев и падал хлопьями на серые плащи офицеров. Костыль был приставлен сметать снег с бронзовых орудийных стволов. Вензель императора Александра блестел на них самоварной медью.
Ламсдорф пристально взглянул на Костыля и сделал знак, чтобы тот подошел.
Генеральские баки и глаза ничем не отличались от цвета пасмурного неба. Костыль понуро стоял перед Ламсдорфом и смотрел на острые носки генеральских сапог. По привычке ему хотелось нагнуться и смахнуть снег с черного лака.
Ламсдорф шагнул к Костылю, величественным жестом выпростал руку из-под плаща - золотое шитье мундира тускло блеснуло в глаза окружающим - и сдернул с Костыля шапку. Армстронг поморщился: он ждал грубой вспышки генеральского гнева на непочтительного холопа. Но Ламсдорф улыбнулся сухими губами и спросил:
- Меня знаешь?
- Как не знать, знаю. - Костыль поглядел на шапку: генерал бросил ее в снег около орудий.
- Вот, государи мои, - Ламсдорф положил на голову Костыля тяжелую руку в кожаной перчатке, - вот пример подлинного монаршего благоволения к заблудшим подданным. Глядите сюда.
Ламсдорф взял Костыля за волосы, откинул его голову и медленно обвел пальцами шрамы на его щеках и лбу - клейма В, О и З.
- Сии знаки выжжены по приговору императорского Сената.
Он поворачивал голову Костыля решительно и умело, точно показывал собравшимся ручного зверя. Костыль и вправду стал похож на ярмарочного медведя. Он топтался, глядя в снег, и багровая кровь неторопливо растекалась от его шеи к ушам.
- В Кижах был?
- Так точно, был, - тихо ответил Костыль.
- Климку Соболева помнишь?
- Запамятовал, ваша светлость.
- То-то, запамятовал!
Ламсдорф, забыв о том, что рука его крепко держит Костыля за взъерошенные волосы, взглянул на почтительную толпу, окружавшую его, и медленно заговорил:
- Вот один из девяти тысяч мятежников, возмутившихся против императрицы Екатерины. Приписные к вашему заводу холопы, пользуясь дикостью окрестных лесов и отсутствием гарнизона, безнаказанно буйствовали три года, остановили завод и лишили государство оружия, потребного для войны с турками. Роте Зюдерманландского полка, в коем я служил в то время в малом чине, посчастливилось окружить мятежников в погосте Кижи и принудить к покорности орудийной пальбой. История сия поучительна. О ней надлежало бы рассказывать более простран-но вечерком за фараоном и бутылкой рейнвейна.
Армстронг хмуро поклонился, выражая согласие на вечер с фараоном и бутылкой рейнвейна.
Ламсдорф вспомнил, что держит Костыля за волосы, оттолкнул его и отряхнул перчатки.
Торжественный и прямой, он двинулся вперед под унылый перезвон колоколов и шепот инженеров, поспешавших сзади.
Громыхнула первая пушка - началась проба. Солдаты стояли у лафетов, не смея шелохну-ться. Талый снег щекотал их лица, капал с носов и стекал по рыжим усам на мокрые мундиры.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ
О приписных крестьянах Лонсевиль записал в тетрадь все, что удалось узнать от Мартынова.
При Петре I к заводу приписали крестьян Вытегорской, Белозерской, Олонецкой и Петроза-водской вотчин. Приписка означала худший вид рабства. Только лопарей, признанных царским правительством ни к чему не годными людишками, освободили от приписки. За это с них драли неслыханные налоги и взятки.
Приписные вместо подушной подати должны были работать на заводе. Расценка для них была в четыре раза меньше, чем для вольных.
Отработка подати требовала непосильного напряжения. Никто из приписных толком не знал расценок. Они менялись с хитрым расчетом, чтобы заставить крестьян работать круглый год, даже в горячую пору пахоты и жатвы.
Приписной получал примерно пять копеек в день. За этот пятак надо было пропитаться самому и задать корм коню.
