Всю ночь я держал его в своих объятиях, как ребенка или любовника. Так, словно он был мной, израненным и одиноким. Я держал его, пока он плакал, и не выпускал даже после того, как его слезы высохли. Я дал ему то утешение, которое могло дать тепло моего тела. И ни на мгновение в ту ночь я не почувствовал, будто перестал быть мужчиной.
– Мне снилось, что я был тобой, – тихо сказал Шут, обращаясь к пламени костра.
– В самом деле?
– А ты был мной.
– Как забавно.
– Перестань, – предупредил он.
– Что? – невинно уточнил я.
– Быть мной.
Шут заерзал рядом со мной на плаще. Ночь накрывала нас своим пологом, дул теплый ветерок. Он поднял тонкие пальцы, чтобы убрать с лица золотые пряди волос. Умирающий свет костра почти скрывал синяки на его лице, но щеки все еще оставались ввалившимися.
Я хотел сказать, что кто-то должен играть его роль, раз уж он сам отказался быть собой, но вместо этого я лишь спросил:
– А почему бы и нет?
– Мне от этого становится не по себе. – Он сделал глубокий вдох. – Как долго мы здесь находимся?
Он уже в третий раз будил меня этой ночью. Я привык. Ему никак не удавалось крепко заснуть. Впрочем, ничего другого я и не ждал. Хорошо помню, что в те дни, когда я зализывал раны после пыток в темнице Регала, я спал только днем, когда Баррич находился поблизости. Бывает время, когда ты предпочитаешь спать, ощущая солнечный свет на ресницах. И когда тихий разговор по ночам лучше, чем сон, каким бы измученным ты себя ни чувствовал. Я попытался сообразить, сколько дней минуло с тех пор, как я прошел с ним на руках сквозь колонну. Неожиданно у меня возникли трудности. Ночи прерванного сна, дни, заполненные теплым солнечным светом, казались бесконечными.
– Пять дней, если считать дни. Или четыре ночи. Не стоит тревожиться. Ты все еще слишком слаб. Я не хочу проходить через колонну, пока ты не окреп.
– А я вовсе не хочу пользоваться колонной.
