Он чувствует, что разозлен и готов обвинить ее в том, что она думает лишь о своей дочери и о себе: много тысяч детей погибают ежедневно в мире, некоторые — несмотря на всю любовь, им отдаваемую, а некоторые — в руках тех, кто не любит детей. А сколько голодают из-за равнодушия властей к их судьбам? Отчего бы ей не посвятить себя тому, чтобы помочь этим детям? Но нет — она может только сидеть и жаловаться на судьбу, и тратить попусту его время, и лгать своему мужу. Он имел полное право презирать ее; но ему было больно признать, что для того, чтобы любить ее, ему не обязательно ею восхищаться. Он счел себя моральным банкротом.
— Я не в силах ничего больше сделать, — повторяет он.
Но она не желает принять этого. Она встает с кресла, подходит к нему, берет его руку, целует его в щеку и просит: «Артур, пожалуйста!», называя его по имени, что она так редко делает; и он уже знает, что сделает для нее все и даже потратит свое драгоценное время на бесцельные поиски, хотя ничего не изменится: просто протянется время.
В этот момент звонит телефон: это Клиффорд. Артур наблюдает за Хелен, а она поразительно меняется: как
— Это Клиффорд, — говорит она вполголоса Артуру, закрыв трубку ладонью. — Что мне делать? Он приглашает меня пообедать сегодня вечером.
Артур качает отрицательно головой: он знает, что ее любовь к Клиффорду — нечто вроде опасного наркотика. Этот наркотик сильнее действует на длинном временном отрезке.
— Хорошо, — говорит она Клиффорду, даже не замечая реакции Артура, у которого она спрашивала совета. Конечно! До советов ли ей теперь! Она бегает по дому, готовясь к свиданию: это платье, это пальто, эти духи, эти туфли, а это подойдет ли?
Она лишь останавливается, чтобы обнять бедного Артура. Одна ее рука, без сомнения, по толщине составит четверть руки Артура, к тому же ослепительно белая.
— Если бы мы с Клиффордом могли быть друзьями, просто друзьями, и все…
Но, конечно, она желает чего угодно, только не этого; они оба сознают это.
— Артур, — говорит она на прощание, между прочим, — вы ведь посидите с ребенком, правда? Мне больше некого попросить. Я вернусь самое позднее в одиннадцать. Обещаю вам!
Читатель, весь этот день Энджи Уэлбрук провела в приготовлениях к завтраку с Клиффордом. Она поехала в лучший лондонский салон «Хэрродс» и потратила там большое количество времени и денег. Она оскорбила множество людей, что входило в ее традиции. Она обвинила косметичку в том, что та ничего не понимает в своем деле, а девушку, которая чистила от волосяного покрова ее ноги — в том, что та намеренно причинила ей боль. (Почти невозможно не причинять боли вообще, выдергивая тысячи волосков из кожи, а волосы на ногах Энджи были темные, густые и толстые).
Она оскорбила Еву, лучшую маникюршу Лондона, которая никогда не позволит себе даже усмехнуться, видя самые обломанные и самые неухоженные ногти, и которая остается невозмутимой, обслуживая самых требовательных и грубых клиенток. Еву она обвинила в намеренной порче ее ногтей, которые уже были достаточно поломанными. У Энджи были очень длинные ногти, которые она покрывала кроваво-красным лаком. Хочется верить, что такие ногти носят лишь бездетные женщины — или женщины, у которых есть прислуга. (Хотя, может быть, эти женщины всего лишь обладают очень твердыми ногтями — и всегда надевают перчатки, принимаясь за домашнюю работу).
Энджи желала детей. То есть, она желала детей от Клиффорда. Она запланировала основать династию; но с чем она осталась в свои уже более чем тридцать лет, и без мужа! Ничего удивительного поэтому, что она так пылила и грубила в «Хэрродс», но персоналу салона были неизвестны ее причины, да и незачем им было знать; следовательно, они имели полное право не быть столь терпеливыми с Энджи. Чем меньше таких Энджи, тем лучше, вероятно, думали они.
В салоне-парикмахерской она
