На кухне водитель достал из холодильника тарелку с бледной куриной котлетой, картофельным салатом и бобами, а потом передал ей записку на французском от дяди, в которой тот сообщал, что увидится с ней сразу, как только вернется домой. Кроме того, он подчеркнул, что местное телевидение – лучший способ как можно скорее выучить английский язык. Дядя просил ее не уходить из дома и составить список вещей, которые ей могут понадобиться, – водитель достанет их в течение дня.
Трудно было не заметить, сколько ошибок он наделал в этом коротком письме.
Водитель показал ей, как закрывается дверь, и включил сигнализацию. Его полное лицо было встревоженным, но все же он сообщил, что ему нужно уйти. Аурелия расположилась с едой вблизи наэлектризованного экрана телевизора, где шла какая-то маловразумительная передача про леопардов. Потом она вымыла посуду, убрала ее на место (как ей казалось), а затем на цыпочках взбежала наверх. Она по очереди пробовала открыть каждую дверь, но все двери в доме, кроме двери в ее комнату, были заперты. Аурелия умылась, вымыла ноги, почистила зубы и забралась в постель, хотя та была слишком большой для нее, а в комнате притаилось слишком много теней. В итоге она не выдержала, перенесла пуховое одеяло и подушку в пустой шкаф-кладовую и уснула на пыльном ковре.
Среди ночи она проснулась от того, что почувствовала чей-то взгляд, – какой-то мужчина стоял в дверном проходе и внимательно смотрел на нее. Что-то в его больших глазах и яблочных щеках напомнило Аурелии ее бабушку. Его уши напоминали крошечные, бледные крылья летучей мыши, а лицо было очень похоже на лицо ее матери, хотя и выглядело старше.
– Итак, – сказал он на французском. – Ты и есть та самая дьяволица.
Он выглядел насмешливым, хотя и не улыбался.
Она почувствовала, как у нее перехватило дыхание. С первой же секунды она поняла, что этот человек очень опасен, несмотря на свою показную мягкость и снисходительность. А еще – что ей нужно быть с ним очень осторожной.
– Я не часто бываю дома, – продолжал дядя. – Если тебе понадобится что-то купить, водитель тебя отвезет. Он же будет возить тебя к остановке, куда приходит школьный автобус. И забирать. Мы с тобой будем видеться редко.
Аурелия тихо поблагодарила его – поняла, что промолчать будет намного хуже. Он посмотрел на нее долгим взглядом, а затем сказал:
– Моя мать и меня заставляла спать в шкафу. Попробуй поспать в кровати.
– Хорошо, – пообещала она.
Дядя закрыл дверь, и девочка услышала, как он идет по коридору, открывая и снова закрывая двери – одну за другой. Тишина в доме сгущалась – девочка прислушивалась к ней, пока та не заполнила ее и она снова не провалилась в сон.
В ПЕРВЫЙ ЖЕ ЧАС ее учебы в американской школе мальчишка, сидящий за партой перед Аурелией, обернулся и прошептал:
– Почему шестерка боится семерки? Потому что семь– восемь-девять!
Она не поняла.
– Ты тупая, – сказал он.
Ланч состоял из какого-то непонятного куска хлеба с сыром. Молоко казалось прокисшим. Аурелия сидела на детской площадке, стараясь быть максимально незаметной, хотя для своего возраста была довольно крупной. Мальчишка, пытавшийся пошутить на уроке, подошел к ней в компании трех других ребят.
– Оралия, Оралия, – выкрикивали они, двигая языком за щекой, имитируя руками движение члена.
Это она поняла и пошла к учительнице. Ею оказалась дамочка с лицом младенца и пушистыми белыми волосами, та самая, которая все утро высокомерно отказывалась говорить с Аурелией по-французски.
Так медленно, как только могла, девочка сказала ей, что Аурелия – это имя, которое ей дали при крещении и что в Париже ее звали иначе.
Когда учительница услышала, как именно, ее лицо просветлело.
– Non? – удивленно переспросила она. – Et qu’est – ce que c’est le nom que vous préférez?[47]
Аурелия подумала о своей школе в Париже. Там вместе с ней училась одна девочка, невысокая, крепкая и насмешливая, со струящимися черными волосами.
Она была загадочной и холодной, и остальные девочки добивались ее внимания с помощью berlingots[48] и bandes dessinées[49].
Когда она злилась, ее язык превращался в безжалостную плеть. И она очень бережно тратила свои силы. Ее звали Матильда.
– Да, – кивнула Аурелия, – я хочу, чтобы все знали, что меня зовут Матильда.
– Матильда, – повторила учительница. – Bon[50].
И в тот момент «Матильда» непроницаемой коркой покрыла ее кожу. Она чувствовала, как ее охватывает спокойствие и сообразительность другого человека – девочки с холодными глазами.
Когда мальчик на передней парте снова обернулся к ней, изображая работу ртом, она так сильно ткнула его в язык, прямо сквозь щеку, что тот взвыл, а из глаз у него брызнули слезы. Когда учитель обернулся к ним, Матильда спокойно сидела за своей партой, а мальчишка был наказан за то, что шумит. Матильда наблюдала за тем, как два синяка, похожих на виноградины, проступают на его щеке. В тот момент она вдруг испытала огромное желание присосаться к ним.
