Пили мужики из кружек: из алюминиевой, что Данила достал из передка воза, и из толстой стеклянной, пивной. Первым Данила налил отцу и себе. Все он делал неторопливо, со значением. Остановив взгляд на дружке отца, что постарше, спросил:
— Стоящие ребята, чтоб их угощать?
Отец смутился от такого лобового вопроса.
— Вот уже четвертый год ходим в одной артельной упряжке.
— Тоже плотники? — спросил Данила и перевел взгляд на другого товарища отца, что помоложе, рябоватого лицом.
— Оба по пятому разряду! — похвалил отец.
— Это хорошо, что у тебя дружки такие. Плотников люблю. — Данила чокнулся кружкой, наполненной почти до половины самогоном, с отцом и добавил: — За тебя, Егор!.. Люблю таких. В работе — огонь, на пиру — гармонь. Здоровья тебе да силушки. Сыновьями тебя Бог наградил умными. Пусть растут да слушаются отца с матерью. — С этими словами он поднес кружку ко рту, понюхал, поморщился, закрыл глаза и одним духом перевернул ее так, что не упало ни одной капли. Выпив, он крякнул, погладил бороду и, окинув взглядом дружков отца, многозначительно проговорил: — Все нужно уметь делать хорошо: хорошо работать, хорошо плясать и хорошо пить.
Другим он налил поменьше, но те все равно нерешительно покачали головами. Рябой плотник почесал за ухом.
— Пожалуй, не осилить, — словно оправдываясь, сказал он и посмотрел на отца.
— А ты осиль, — подзадорил его Данила, аппетитно закусывая хлебом с салом. — Какой же ты плотник, если перед стаканом ноги дрожат?
— Махнет, — поддержал своего товарища отец, — я его знаю: перед первой он всегда ломается, а вторую сам попросит.
Рябой одним духом опрокинул пивную кружку и набросился на хлеб с салом.
Черед дошел и до кормачевских мужиков, около нашего воза уже собрался табунок деревенских баб и девок, лузгающих семечки и откровенно глазеющих на отца. А одна из них, толстая, грудастая и высокая, с виду царь-баба, не боясь, что ее услышат отец и его собутыльники, громко сказала:
— С таким мужиком не пропадешь!.. Поплясал пять минут и самовар выплясал!
— Не токмо самовар. Гля, какая коробища конфет, поди фунта три в ней, шоколадные.
Даниле не понравился бабий пересуд. Медленно повернувшись в их сторону, он перестал жевать и долго смотрел на царь-бабу. Стараясь не сробеть под его взглядом, она круто подбоченилась и гордо вскинула голову.
— Чего зенки-то вытаращили? — сказал Данила. — Цирк вам здесь, что ли?
— А, может, и цирк! Тебе что — жалко что ли? — не растерявшись ответила баба.
Нашелся и Данила.
— Жалко у пчелке в жопке, да у тебя, Матрена Жеребцовна, в языке, что болтает как помело.
— Уж больно строг ты, рыжик кормачевский. На тебя уж так и посмотреть нельзя. А я вот возьму и гляну! За погляд в цирке деньги платят, а на тебя, рыжую гареллу, я смотрю за так. И другие тоже.
Прожевывая остаток хлеба с салом, Данила даже поперхнулся. Мигая своими длинными рыжеватыми ресницами, он недоуменно крутил головой… Я с воза видел, как у него напряженно работала голова. А девки, стабунившиеся вокруг царь-бабы, хохотали вовсю.
— Пошла-ка ты… — и тут Данила разразился таким десятиэтажным с коленными выкрутасами матюком, что девок как ветром сдуло. Лицо бабы запылало неотомщенной обидой. Она огляделась по сторонам и, убедившись, что одной ей не выдержать перебранки с Данилой, вздохнув, сказала:
— Ну, ладно, гад ползучий, мы еще встретимся. Не первый и не последний раз на базар приезжаешь. Я тебе, репей кормачевский, еще покажу такой цирк, что ты портки обмочишь.
Не дожидаясь ответа Данилы, который уже зрел в его голове, царь-баба круто повернулась и широкими шагами двинулась в сторону от воза.
Отец уже начал пьянеть — это было видно по блеску его глаз и разрумянившемуся лицу.
Перебранка с бабой испортила настроение Данилы. И это передалось всем. Неловко себя почувствовал и отец.
— Вот лярва!.. Всю обедню испортила! — в сердцах ругнулся Данила. — Я бы сволоту такую, на месте ее мужика, каждый четверг обхаживал ременными вожжами, да так, чтоб она… — Разгладив усы, Данила сердито оглядел мужиков. — Ну, робя, делу — время, потехе — час. Самовар обмыли, конфеты спрыснули. У нас еще работа. — Данила посмотрел на Толика, подмигнул ему и положил свою тяжелую руку на плечо Петьки. — Ну, а вы, орлы, можете свой пост сдавать Кузьме, — он кивнул на рябоватого кормачевца, — торгаш из него получился, как из меня пономарь. Гостинцы получите дома. А сейчас — вот вам на орехи. — Данила достал из кармана горсть монет, потряс ею и, прикидывая на глазок, сколько ее на ладони, протянул Толику. — Держи. Заработали честным трудом.
Толика и Петьку с воза сдуло как ветром. Отец что-то хотел наказать им, но ребятни и след простыл.
Отец пьянел на глазах. Улыбка на его лице стала совсем счастливой. Он еще не остыл от азарта перепляса. Положив самовар в пустой мешок, в котором были овчины, он накрыл его брезентом, а коробку конфет протянул мне, но тут же раздумал.
