После ухода отца на работу мама накормила нас, попрощалась, поцеловала меня, и мы отправились к переезду. На мое счастье попутная машина из Кундрани, нагруженная кирпичем, подъехала к переезду, когда полосатый шлагбаум загородил ей дорогу. Я не слышал, что говорил Мишка шоферу, вскочив на крыло грузовика, но отчетливо видел, как он, кивнув в мою сторону, сунул ему в руку засаленный рубль.
Мишка и грузчик, здоровенный вислогубый парень, синяя сатиновая рубаха и штаны у которого были измазаны красной кирпичной пылью, подсадили меня на машину.
Первый раз я покидал Убинку. Вдруг стало как-то неуютно и одиноко. Мы уже отъехали от переезда километра два, но я все еще видел маленькую фигурку Мишки на необъятном широком просторе пажитей и жидких перелесков. Забравшись на врытый у шлагбаума столбик, он махал мне рукой.
Дорога была ухабистой. Красные кирпичи, сложенные в елочку, при каждой встряске кузова словно выдыхали из своего щелистого чрева мелкую, как мука-сеянка, бурую пыль. Мы повернули, и я уже не увидел ни Мишки, ни полосатого шлагбаума.
Лагерь оказался намного беднее и проще, чем рисовало мое воображение. Ни парусиновых палаток, ни усыпанных желтым песком ровных дорожек, обрамленных цветочными клумбами, ни плещущего на ветру флага пионерской дружины, который, как я знал по газетам и рассказам, поднимают на утренней линейке под звуки горна и опускают вечером. Лагерь размещался в восьми комнатах деревенской одноэтажной школы-четырехлетки. Пятьдесят пионеров разных возрастов, двое вожатых, повариха и старенький хромоногий сторож, свивший себе гнездо на топчане в темной каморке сенок — вот и весь его состав.
Начальница, которую мне Мишка обрисовал как «зверюгу из зверюг», вовсе не показалась мне такой. Правда, когда она принимала меня у себя в кабинете, служившем в школе учительской, я почувствовал, как в горле у меня пересохло от волнения. Больше всего меня смутила недоверчивая улыбка, скользившая по ее лицу.
— Ты знаешь — за что исключен из лагеря твой брат? — задала она мне первый вопрос, когда я вместе с вожатой среднего отряда подошел к столу.
— Знаю… — поникшим голосом ответил я, глядя на свои босые ноги.
— За что?
— Нахулиганичал.
— А как нахулиганичал?
— Вас обидел…
— А как он меня обидел? — наступала начальница.
— Нечаянно… Думал, девчонки заглядывают к ним в комнату, а оказалось — вы…
— Ну спасибо хоть за то, что не соврал. А как ты думаешь вести себя?
— Хорошо.
Только теперь я решил поднять голову.
— А успеваемость годовая как, небось только на посредственно?
После этого вопроса я немного осмелел и твердо посмотрел в глаза начальницы.
— Да нет. Семь «очхоров» и один «хор».
— Вот как? — всколыхнулась начальница, у которой, как все в школе знали, в параллельном со мной классе учился сын, прогульщик и лодырь, с которым безнадежно бились учителя. С горем пополам он переходил из класса в класс и только потому, что был сыном председателя райисполкома.
— Это по какому же предмету у тебя «хор»?
— По пению, — уныло протянул я.
— О-о-о!.. Ну, это чепуха, Ваня!.. — На лице начальницы вспыхнула веселая улыбка. — Это дело мы исправим. Вот попоешь у костра пионерские песни — и получишь отличную оценку по пению.
— Постараюсь, — чтобы не молчать, ответил я.
— Леньку Холодилина знаешь?
— Знаю! — встрепенулся я. — А кто его не знает.
— Баловник и лодырь?
Улыбка на лице начальницы потухла.
— Да-а… — протянул я, но тут же спохватился, понимая, что сделал большую глупость, и стал выкручиваться. — Но он лучше всех стоит в воротах. Физрук сказал, что из него вырастет хороший голкипер.
В те годы слово «вратарь» мы, ребятишки, считали деревенским, а потому козыряли иностранными футбольными терминами: «голкипер», «хавбек», «аутсайд», «корнер».
— Да, — печально произнесла начальница, — в воротах он стоит лучше других, но вот если бы так отличался в учебе… Будешь с ним в одном отряде. — И, переведя взгляд на вожатую, которая в нашей школе работала библиотекаршей, сказала: — Бери его к себе, Таня, а он пусть возьмет шефство над Холодилиным. Ну как, Ваня?
Я опешил. Как же так? Я, которого все в школе считали отличником и тихоней, должен взять шефство над неуправляемым сорванцом Холодилиным!
— Ну, что молчишь-то? Согласен?
— Постараюсь… — угрюмо и нерешительно буркнул я, пока еще не представляя, в чем может заключаться мое шефство. В одном я был уверен — перечить воле начальницы нельзя.
Определили меня в средний отряд, Мишка был в старшем.
Первый день мне все было в новинку. В «мертвый час» ребятишки из моей комнаты заперли дверь изнутри, прикрутив веревкой ручку к ножке кровати, и открыли азартную репейную войну. Заслонив голову одеялом, каждый, держа в руке комок заранее заготовленных репьев, норовил влепить его не куда-нибудь, а в волосы своему соседу. Каждое меткое попадание сопровождалось взрывами восторженного смеха и улюлюканьем. Репейная баталия сразу же прекратилась, как только мальчишки увидели, что кровать, за которую была привязана веревка, задвигалась по полу.
