Современному человеку несвойственно каяться за свои проступки ни перед Богом, ни перед людьми, которые для удержания в рамках человеческих страстей, изобрели и усовершенствовали Закон. Понятно, почему: покаяние разоружает «разумных двуногих» в их постоянной и бескомпромиссной борьбе за жизненные успехи, за своё человеческое достоинство – блага, которые ценятся сегодня всеми всего дороже.В рассказе описан случай, когда существо неразумное и бессловесное, беззащитное перед человеком, его хозяином и повелителем, заставляет страдать человека разумного и всесильного, признавать перед животным свою фактически невольную вину.
Был я на юбилее одного солидного человека, юриста по профессии. Многие из нас, собравшихся на юбилей, были ему обязаны, многих он выручал когда умным советом, а когда и прямой защитой в судах. Сейчас ведь такое время: только ленивый не судится. Матушка собственность вынуждает. И зашёл между гостями довольно странный разговор. Ну, сначала-то он странным не был. Хозяин – известный адвокат, о чём ещё и говорить его друзьям, как не о преступлении и наказании? Как люди мы все культурные, вспомнили Достоевского. О том, как Раскольникова совесть замучила. Петлял он петлял перед следователем Порфирием Петровичем и совсем уж было выскочил изо всех петель. Но тут его, как известно, совесть заела.
Возник вопрос: сегодня такой совестливый, «достоевский» преступник возможен? Все хором мы закричали: безусловно, нет! Он и во времена прошлые был, конечно, исключением, если был вообще. Фантазия Фёдора Михайловича! Что уж говорить о временах последних. Хозяин подтвердил, что он не встречал ни раскаивающихся миллионеров, ни обременённых совестью политиков и администраторов, ни просто стыдливых рядовых граждан. Страх – дело другое. Закона все боятся, за исключением самой верхушки общества. Страх, и ничего больше. Поэтому, подчеркнул хозяин, вы не услышите в процессах на вопрос судьи: «Признаёте ли вы свою вину?» ничего, кроме: «Вины категорически не признаю!» Сделки со следствием изредка случаются. Но ведь это сделка, расчёт, отнюдь не раскаяние.
Опять же, перед кем каяться? По-старому, должны быть страх и стыд перед богом и людьми. Есть божеские заповеди, есть общество с его лицемерием и есть уголовный кодекс. Церковь твердит о возмездии грешникам на небесах, закон расставляет частоколы статей на земле. Современный человек не ходит на исповедь ни к батюшке, ни к прокурору. Он не чувствует себя грешником, да и полно! И вот тут беседа наша приняла вдруг совершенно фантастический характер.
– А может ли мерителем человеческих поступков выступать… животное, а человек – признавать вину и мучиться ей? – спросил, посмеиваясь, адвокат. – Другими словами: может ли в делах человеческих бессловесное и неразумное оказываться высшим судиёй?
Мы, конечно, подивились такой постановке вопроса. Никто не помнил случая, чтобы человек винился перед скотом. Ведь homo – царь природы! А скот, он и по Библиям скот. На что уж строги церковные регламенты (семь грехов смертных да два десятка грехов для исповеди), и те не предусматривают покаяния человека перед животным.
– В молодости я работал юрисконсультом в пригородном конном заводе. И там я знал одного уважаемого человека, орденоносца, вполне, кстати, нормального, адекватного, который искренно, притом на протяжении многих лет, мучился совестью не перед людьми и не перед богом (он был убеждённым атеистом и членом партии). Он отвечал своей совестью перед… животным.
Мы приготовились слушать…
…жизнью трёх длинных кирпичных конюшен – отделением конного завода – управляет тренер Иван Степанович Елыгин. Он в годах, среднего роста, лоб и скулы его в мелких оспинках, черты лица сухие, глаза смотрят остро, на губах постоянно лёгкая усмешка. Он хромает на левую ногу. Ранило его на войне, ранило, как он считает, удачно. Его постоянно выпрямленная нога как бы специально приспособлена для качалки, она надёжно упирается в подножку.
Каждое утро Елыгин выходит на беговую дорожку заводского ипподрома и, пропуская мимо качалку за качалкой, внимательно присматривается к наездникам и лошадям.
…Сегодня ночью опять был дождь, дорожка набрякла, грязь летит из-под копыт лошадей, велосипедные шины качалок проминают борозды в дерновом покрытии. Рысаки приветствуют Елыгина ржанием, наездники поднимают кепки.
С круга Елыгин направляется в конюшню, где шаркают мётлы, где у стен расставлены вёдра с намытой морковью, а по стенам развешаны картинки по технике безопасности, изображающие взбесившихся лошадей и окровавленные подковы.
Недалеко от входа, посреди коридора, на развязке, на цепях стоит серый жеребец Лаз. Его готовят для работы, для Елыгина.
– Ну-ка держи, брат… – Елыгин протягивает на ладони сахар. – Будешь, нет?
Серый Лаз быстро подбирает сахар, но Елыгин не сразу отнимает руку от его тёплых губ.
– Что задумался, Иван Степанович? – окликает конюх.
Елыгин сдвигает брови.
– Был у меня жеребёнок, – говорит он медленно. – Знаешь, как он брал сахар?
Конюх сочувственно вздыхает, он знает, о ком идёт речь.
– Не услышишь, – продолжает Елыгин, – а каждую крошечку соберёт. Между пальцев проверит…
Сегодня опять он будет думать о Микроскопе…
Лаза собирают долго. Сначала конюх особым крючком очищает ему копыта, обмывает ноги водой, потом оборачивает их чёрным сукном, бинтует. Забинтовав, надевает Лазу на передние ноги к
Елыгин боком садится в качалку, устраивает вначале раненую ногу, потом разбирает вожжи.
Сброшен недоуздок, со стуком упали цепи развязки и, приняв лёгкое пошевеливание вожжей, Лаз устремляется в раскрытые ворота.
