— Ничего неожиданного, — бойко заговорила Люба, уже оправясь от растерянности. — Прямо напротив, за парком, Дом творчества… Ты же знаешь? Вот мы и ходим всей капеллой через парк, напрямую: так ближе к нашему временному общежитию. Нас тут много. Отовсюду. Клубные работники, библиотекари… Собрали на областной семинар, на десять дней. Сегодня первый день…
И только сейчас исчезла моя скованность. Я заметил, что мы на «ты» с Любой. А она как будто ничего и не хотела замечать. На этот раз она была в коричневых туфлях на белой каучуковой подошве и в затейливо-ажурных чулках шоколадного цвета. Только платок на ней, пушистенький и светло-желтенький, напоминал пух цыплят-крохотуль. Теперь уж и у меня развязался язык, и мы, перебивая один другого, говорили беспорядочно и так много, будто боялись, что кто-то из нас сейчас уйдет и все останется невысказанным. За несколько минут, пока мы, медленно ступая рядом, шли, не думая, куда и зачем идем, — все уже было выговорено друг другу. Мы уже знали, кто как провел лето, где был, и как дела с работой, быстро ли она в тот раз добралась до Выселок, и что я думал тогда и почему не приехал…
Так мы и прогуливались по парку, пока не уткнулись в чугунную ограду. Редкая прозрачная листва, пронизанная светом матовых фонарей и светильников, почти не давала тени, и здесь так же, как и в любом уголке парка, было просторно, чисто, желто и по-осеннему бодряще-холодновато. К винно-яблочному запаху листвы, выдубленной октябрьскими ветрами, примешивался полувыдохшийся запах духов, исходящий от Любиных волос и казавшийся мне каким-то необыкновенным, неземным…
— Хорошо здесь, правда? — спросил я.
— Спору нет — хорошо. Но мне кажется, что у нас в деревне все-таки лучше. Какая там красота сейчас! — восхищенно сказала она. — Настоящая левитановская золотая осень!
— Понимаю, — насмешливо откликнулся я, — понимаю: хатки, лесочки, пустырь, одиночество… Сельская экзотика!
Я никогда бы так не трепанулся, если бы знал, что могу обидеть ее этим. Да и за что тут обижаться? А она отвела взгляд в сторону и, держа папку с журналами перед собой обеими руками, носком туфли начала ворошить листвяную подстилку. Я почувствовал, что она словно бы отдаляется от меня и мы уже будто бы чужие, непонятные, далекие и разные люди. Я изо всей мочи старался ухватиться за что-нибудь спасительное, чтобы вернуть ее опять к себе, но мои потуги выливались лишь в беспомощное морщенье лба.
— Любаша, — заговорил я виновато, — ты не обижайся, я не хот… я не…
— Ах, ладно. К чему? — сказала она, все еще глядя куда-то мимо меня.
Да, теперь уже было поздно вернуть сказанное мною, и я решил хоть как-нибудь загладить свой просчет.
— Знаешь, давай сходим в кино? Тут совсем близко… А, Люба? Согласна?
Она перестала ворошить листья, взглянула на меня, потом перевела взгляд на объемистую папку.
— Куда же мне с этим гроссбухом? И готовиться надо…
И вдруг я, взяв ее за локти, так настойчиво стал упрашивать пойти со мною в кино, словно от ее решения — поддаться или не поддаться моим уговорам — зависела моя дальнейшая судьба, что Люба понемногу начала уступать этим просьбам и мольбам и в конце концов согласилась. Я забрал у нее папку, расстегнул пальто, засунул «гроссбух» по школьной привычке под ремень брюк и опять застегнулся. Шлепнув ладонью по своему животу, я обрадованно сказал:
— Порядок на все сто!
Она засмеялась, очевидно довольная тем, что я так быстро нашел выход. Я заметил за Любой еще тогда, весной, что она — человек решительных поступков. Но, как и в те весенние дни, я не придал этому значения.
Мы вышли из парка. Люба рассуждала о кино, но я мало понимал, о чем она толкует. Я думал, невнимательно поддакивая, думал с мальчишеской радостью: вот, мол, я, Димка Стригунов, слесаришка из автотранспортной, над которым измываются поголовно все наши ремонтники, полагая, что я телок и неспособен «окручивать» девок, иду теперь с такой умной, самой наилучшей девушкой, и, может быть, все завидуют мне; но как было бы здорово, если бы хоть один наш слесаришка попался нам навстречу… Наверно, мы так и дошли бы до кинотеатра, если бы я, думая о своем неожиданно осчастливленном вечере, на углу улицы, вымощенной булыжником, вдруг не увидел бы вывеску «Кафе-столовая». «А ведь Люба-то голодная, поди-ка…» — подумал я и тут же спросил, воодушевленный своей догадкой:
— Ты ничего не имеешь против, чтобы перекусить? Вон столовка. Сеанс на семь сорок, а сейчас еще четверть седьмого. Так как? Только честно…
Я думал, она станет отнекиваться, скромничать, но на этот раз Люба вознаградила меня:
— Честно и говорю: голодна как волк. С обеда продержали нас до поздноты… А я, растеряха, даже и копейки с собой не взяла.
Так мы очутились за столиком, в тепле и светле, и плотно подкрепились супом с мясными фрикадельками, отбивными и ароматным кофе.
— В жизни так не ела, — сказала Люба смеясь, когда мы уже покинули столовую и спускались по каменным ступенькам, окантованным для прочности металлическими полосами по краям.
