- А что мне думать? - ничего и не подумаю... Таки, сказать по правде, и схапает, когда-нибудь, непременно-таки схапает... Э, да ты, вижу, все стоишь... Ну, вылезаю с воза. Гляди, уж и ногу одну поднял...
- Ну, ну! Поезжай себе, когда ты такой сердитый.
- Ушел ты?
- Ушел.
- Цоб, цоб, цоб-бе.
Опять волы закачали рогами, заскрипели ярма и занозы, воз покатился на другой конец гати, а Опаяас запел свою песню:
Волы мои крутороги,
Прибавляйте бегу!
Пропил мельнику колеса,
Пропью и телегу.
Колеса стукнули, съезжая с гати, и песня Опанаса стала затихать на горе.
Не успела еще стихнуть, как послышалась другая, из-за реки. Так и звенели, так и заливались женские голоса, сначала далеко, а там уже и в лесу. Видно, где-нибудь дожинали девчата с молодицами, а может, и отаву на дальнем покосе сгребали, а теперь шли себе позднею дорогой и пели, чтобы не страшно было лесом идти.
Чертяка разом шмыгнул к Янкелю под вербы.
- А ну, давай же чего-нибудь поскорее!
Янкель ткнул ему какую-то рвань. Чорт кинул ее на землю и ухватился за узел.
- А! что ты мне даешь, как нищему, что стыдно будет показаться. Давай получше!
Чорт выхватил, что ему было нужно, мигом свернулись у него крылья, мягкие, как у нетопыря, мигом вскочил в широкие, как море, синие штаны, надел все остальное, подтянулся поясом, а рога покрыл смушковой шапкой. Только хвост высунулся поверх голенища и бегал по песку, как змея...
Вот после этого чмокнул, топнул, подбоченился, посунулся навстречу молодицам,-ни взять ни дать какой-нибудь добрый мещанин или подпанок из экономов,- и стал на середине плотины.
А песня все ближе да все звончее,- уже так и веет по-над землей, да под ясным месяцем, что, кажется, весь свет разбудит середь ночи. Да вдруг и оборвалась сразу...
Сыпнули молодицы из лесу, будто кто маков цвет из передника на землю просыпал,-увидели на плотине незнакомого щеголя и сбились в кучу у конца гати.
- А что оно такое вон там стоит? - спросила одна.
- Да это мельник,- говорит другая
- Какой мельник,- и не похоже!
- Может, подсыпка.
- Где у подсыпки такая одежа?..
- А отзовись ты, когда ты что доброе,- крикнула вдова Бучилиха, что, видно, была побойчее других.
Чорт издали поклонился и потом подошел поближе, выкидывая ногами и фигурой выкрутасы, как настоящий подпанок, что хочет казаться паном, и сказал:
- А не бойтесь, ласточки вы мои! Я себе человек молодой, а зла вам не сделаю. Идите себе спокойно...
Молодицы и девки взошли на гать, поталкивая одна другую, и скоро окружили чорта. Э, не всегда-таки приятно, как окружат человека десяток-другой вот этаких вострух и начнут-пронизывать быстрыми очами, да поталкивать одна другую локтем, да посмеиваться. Чорта стало-таки немного коробить да крючить, как бересту на огне, уж и не знает, как ступить, как повернуться. А они все пересмеивают.
"Вот так его, так его, мои ласточки,- подумал про себя мельник, глядя из-за корявой ветлы.- Вспомните, галочки мои, как Филиппко с вами, бывало, песни пел да хороводы водил. А теперь вот какая беда: выручайте ж меня, как муху из паутины". Еще, кажется, если бы его так пощипать хоть с минуту,-провалился бы чертяка сквозь землю...
Но старая Бучилиха остановила девчат:
- Цур вам, сороки! Совсем парубка засмеяли, что у него и нос опустился книзу, руки-ноги обвисли... А скажи ты нам, небора'че [Бедняга (укр.)], кого ты над омутом дожидаешься?
- Мельника.
- Приятель ему, видно?
"Чтоб таким приятелям моим всем провалиться сквозь землю!" - хотел крикнуть Филипп, да голос не пошел из горла, а чертяка отвечает:
- Не то чтоб большой приятель, а так себе: сосчитаться за старое надо.
- А давно ты его не видал?
- Давненько.
- Ну, так теперь и не узнаешь. Добрый был когда-то парубок, а теперь уж так голову задрал, что и кочергой до носа не достанешь.
- Ну?
- То-то... Не правду я говорю, девоньки?
- А правда, правда, правда! - застрекотала вся стая.
- Тю! тише немножко,- закричал чорт, затыкая уши,- от лучше скажите, что это с ним подеялось и с каких пор?
- Ас тех пор, как богачом стал.
- Да деньги стал раздавать в лихву.
- Да шинок открыл.
- Да мужа моего Опанаса с проклятым Харьком так окрутил, что уж мужику и ходу никуда, кроме кабака, не стало.
- Да и наших мужей и батьков споил всех дочиста.
- Ой, ой, лихо нам с ним, с проклятым мельником! - заголосила какая-то и, вместо недавней песни, пошли над рекой вопли да бабьи причитанья.
Поскреб-таки Филипп свой затылок, слушая, как за него заступаются молодицы. А чорт, видно, совсем оправился. Смотрит искоса да потирает руки.
- Э, это еще что! -звонко перекричала всех вдова Бучилиха.- А слыхали вы, что он над Галей над вдовиной задумал?
"Тьфу,- плюнул мельник.- Вот сороки проклятые! О чем их не спрашивают, и то им нужно рассказать... И как только узнали? То дело было сегодня на селе, а они уж на покосе все дочиста знают... Ну и бабы, зачем только их бог на свет божий выпускает?.."
- А что бы такое над вдовиной дочкой мой приятель затеял? - спросил чорт, глядя по сторонам так, как будто это дело ему не очень даже и любопытно.
И пошли тут сороки выкладывать, и выложили одна перед другой все дочиста!
