Матрос, которому в жизни тоже не везло, залез на лавку и улёгся, свернувшись. Он превратился в рыжую пушистую подушку. Вася положил голову на эту подушку и скоро заснул, слушая, как бурчит у подушки в животе.
Ранним утром сел Вася на поезд, поехал домой и, когда уже подходил к деревне, издали увидел Евлампьевну.
Она сидела на брёвнышке у скотного двора и горько плакала.
Жизнь Васина потекла теперь самым обычным образом. Она, как говорится, вошла в свою колею.
Но колея эта Васе не очень-то нравилась. Ему хотелось, чтобы была она с каким-нибудь вывертом, с загогулинкой.
Однако откуда было взяться этой загогулинке, если с утра до вечера приходилось ему учиться на механизатора, часами сидеть над книжкой с мощным названием «Трактор»? И если он видел какую-нибудь загогулинку, так только в руках тракториста Наливайко, который ковырялся ею в тракторном моторе.
Недели через две после возвращения из Карманова Вася решил написать Болдыреву письмо и посмотреть, что из этого получится. Взяв чистый лист бумаги, он стал писать:
Вася перечёл письмо, заклеил его в конверт и вывел крупно адрес: «Райцентр Карманов, милиция, капитану Болдыреву (лично)». Вверху приписал ещё слово: «Срочно». Но этого ему показалось мало: в уголке конверта, рядом с маркой, он добавил: «Почтальон! Шире шаг!»
Опустив письмо в ящик, приколоченный к сельсовету, Вася стал ждать ответа.
День шёл за днём – ответа не было, и Вася становился всё более мрачным. Улыбка что-то совсем исчезла с его лица. Приходя домой, он садился на сундук и глядел задумчиво на фотографии дальних родственников.
– Васька у меня, как цветочек без поливки, – жаловалась соседям Евлампьевна. – Совсем захирел.
Соседи разводили руками, пожимали плечами – надо бы, мол, полить этот цветочек, да как это сделать, неизвестно. Не придумано ещё такой аппаратуры, чтобы душевные неприятности поливать.
А между тем настоящие цветочки – анютины глазки и вероники – повсюду уже распускались. Дождь их поливал, грело солнце, и дни, как рыбки, уплывали.
Вот только что был день, только что держал его Вася в руках, а вот уж и нет его, в руках пусто, и ночь наступила.
Как-то утром Евлампьевна разбудила Васю.
– Васьк, – сказала она, – письмо!
Сегодня была нерабочая суббота, и тишина стояла в деревне Сычи.
Конечно, это не была такая уж мёртвая тишина. Например, слышно было, как соседка Марусенька доит корову. Струйки молока били в ведро с однообразным пилящим звуком: вжж… вжж… вжж… Можно было даже подумать, что Марусенька пилит это ведро. Но это она доила корову. Розку.
Сонными ещё руками Вася разорвал конверт и вынул оттуда письменный листок: «ВАСЬКА! БЕРЕГИСЬ! ТЫ ПОЛУЧИШЬ СВОЁ!»
Вася крутил листок в руках и глядел на него, ничего не понимая.
– Вась! – приставала Евлампьевна. – От кого письмо?
– От тёти Шуры, – соврал зачем-то Вася.
– Ну что там у них под Казанью?
– Корова отелилась.
– Тёлочка или бычок? – допытывалась Евлампьевна.
– Бычок, – сказал Вася.
Матрос вылез из-под кровати, лизнул Васю в пятку и понюхал письмо. Запах ему не понравился. Он фыркнул и ушёл обратно под кровать.
«Курочкин! – подумал вдруг Вася. – Это он угрожает».
Натянув брюки, Вася схватил зачем-то топор и выбежал на улицу.
Помахивая топором, Вася обошёл весь двор. Каждую секунду он почему-то ожидал встретить у сарая Курочкина, но никого не встретил.
У сарая лежали напиленные дрова.
Чтоб топор зря в руке не пропадал, Вася вынул из кучи еловое полено и поставил его перед собой.
Странная история – полено показалось похожим на Курочкина. Ясное дело, не было у него ни носа, ни глаз, а всё ж и вправду оно походило на Курочкина.
