Был Жилец как Жилец – Николай Эхо, и до самой последней минуты я был уверен, что он не брал голубей. А теперь, как ни крути, надо было посмотреть ему в глаза.
– Виноват, – повторил Жилец. – Они под кроватью.
Крендель упал на колени и заглянул под кровать.
– Что такое? – сказал он. – Здесь ничего нету.
– Как нету? – возразил Жилец, нырнул под кровать и вытащил оттуда плоский деревянный чемоданчик.
– Что это? – вздрогнул Крендель, и глаза его расширились.
– Чемодан, – объяснил Жилец. – Вы уж меня простите великодушно.
Он нажал большим пальцем серебряный замок, и крышка чемоданчика открылась.
– Сожрал! – закричал Крендель. – Всех сожрал, окаянный!
В чемоданчике лежал ворох сизых, белых и коричневых перьев.
– Всех монахов сожрал! – повторил Крендель, и слеза покатилась по его лицу.
– Что это вы городите? Не ел я никаких монахов.
– Слопал, слопал, – твердил Крендель. – Сожрал. По глазам вижу.
– Позвольте, – сказал Жилец, раздражаясь. – Я не ел никаких монахов.
– А это что?
– Перья. И вообще попрошу вас не орать и разговаривать со мной на «вы», а не то живо отсюда вылетите.
– Всех монахов сожрал, – в отчаянии повторил Крендель. – А из перьев хочет подушку сделать!
– Подушку? – изумился Жилец, широко раскрыв свои голубые, оказывается, глаза.
– А что ж ещё? Конечно подушку.
– «Подушку», – повторил Жилец с недоумением и затаённой болью, сморщился, задумался, устало потёр лоб. – Что ж, – сказал он, горько усмехнувшись. – Наверно, и вправду надо бы сделать подушку. Кому всё это нужно? Зачем?
Он рассеянно прошёлся по комнате, придвинул стул к шкафу, обречённо взгромоздился на него.
– Надо сделать подушку. Вы правы, ребята.
Вздыхая, Жилец достал со шкафа четырёхугольный коричневый предмет, и вправду похожий на подушку, рукавом обтёр с него пыль и кинул сверху прямо на стол. От тяжкого удара стол ухнул и присел.
– Вот, – сказал Жилец, – таких подушек у меня четырнадцать штук.
Перед нами на столе лежал увесистый и пухлый, в кожу оплетённый альбом. На обложке его золотом было вытиснено:
ПЕРЬЯ ПТИЦ ВСЕГО ЗЕМНОГО ШАРА
Собрал Николай Эхо
Москва
Крендель протянул к альбому руку, открыл обложку, и мы увидели яркие, веером разложенные перья перепёлок и кекликов, удодов и уларов, сарычей и орлов. Каждое перо имело собственный карманчик с надписью вроде: «рулевые балабана» или «маховые буланого козодоя».
– Птицы летают и роняют перья, – говорил Жилец. – А я хожу и собираю их, ведь каждое перо – это письмо птицы на землю. Вот посмотрите – перо вальдшнепа. На вид скромное, но какой цвет, какая мысль, какое благородство!..
– «Какая мысль, какое благородство!» – потерянно повторил Крендель. – А там что, в чемоданчике?
– Ничего особенного, – махнул рукой Жилец. – В основном – сойка, свиристель. Неразобранная часть коллекции. Маховые перья вашего монаха. Вчера подобрал у голубятни.
Крендель побелел.
– «Какая мысль, какое благородство!» – бубнил он и пятился к двери. – Вы это… вы уж это… Простите уж…
– Ещё бы, – смущался я.
– Да ладно, чего там, – говорил Жилец, – заходите ещё, о жизни потолкуем, на перья поглядим.
– Ещё бы, ещё бы, – твердил я, глядя на закрывающуюся дверь.
В переулке фонарей ещё не зажгли. Сумрачно было во дворах, темно в подворотнях.
К вечеру многие жильцы вышли на улицу поболтать, подышать воздухом. Вдаль по всему переулку до Крестьянской заставы, по двое, по трое, кучками, они торчали у ворот и подъездов. У нашего дома даже собралась небольшая толпа: Райка Паукова, бабушка Волк, а с ними знакомые и незнакомые люди из соседних домов и пришлый народ, из Жевлюкова переулка.
Из толпы доносились обрывки слов и разговоров:
– И что ж, их прямо в рясе повели?
– Денег полный чемодан…
– Да разве они залезут в корзинку?
– Тьфу! – плюнул Крендель. – Болтают, не зная чего.
Сражённый коллекцией перьев, он увял, устало сел на лавочку под американским клёном.
– Монахов я и новых могу завести, но такого, как Моня, на свете нет.
– Ещё бы, – сказал я.
Крендель вздохнул, обхватил колени руками, сгорбился и сейчас в точности оправдывал прозвище. Он, вообще-то, был очень высокий, выше меня на три моих головы и на четыре его. Раньше все его звали Длинным, тогда он нарочно стал горбиться, чтоб быть пониже, тут и стал Крендельком.
– Вот уж в ком было благородство, так это в Моне. В нём была мысль. А как он кувыркался – акробат!
От ворот послышалась какая-то возня, толкотня, народу ещё прибавилось, послышались крики типа: «Нет, постой! Погоди!»
– Крендель! – крикнул кто-то. – Крендель, сюда! Подозреваемого поймали!
Мы выскочили за ворота.
– Вот он! – кричала бабушка Волк. – Вот он, Подозреваемый, – и крепко держала за рукав какого-то гражданина, который отмахивался граблями.
– Кто ты такой? – приставал с другого бока дядя Сюва. – Чего ты тут ходишь? Вынюхиваешь?
– Я – Никифоров, – объяснял Подозреваемый, пытаясь освободиться. – Иду, ни к кому не прикасаюсь, и вдруг – попался.
– Теперь тебе, милый, не отвертеться.
– Не отвертеться, – соглашался гражданин Никифоров. – Попался я наконец.
