Я выгреб из золы новую кривую картофелину. Разломил чёрно-печёные её бока. Белой оказалась картошка под угольной кожурой и розовой. А в сердцевине не пропеклась, захрустела, когда я откусил. Это была сентябрьская, совсем созревшая картошка. Не слишком велика, а ведь в кулак.
Летними дождями пахла непропечённая сердцевина, а корочка коричневая – раскалённой осенней землёй.
– Дай-ка соли-то, – сказал я дяде Зую. – Смысл надо бы подсолить.
Дядя Зуй сунул пальцы в ситцевый узелок, посыпал соли на картофелину.
– Смысл, – сказал он, – подсолить можно. А соль к смыслу придача.
Далеко, на другом берегу реки, двигались в поле фигурки – заречная деревня копала картошку. Кое-где, поближе к берегу, подымался над ольшаником картофельный дым.
И с нашего берега слышались в поле голоса, подымался дым. Весь мир копал в этот день картошку.
Долго сидели мы с дядей Зуем на берегу, глядели на закат, на дальние леса и размышляли о великом осеннем картофельном смысле.
Километрах в пяти от Чистого Дора, в борах, спряталась деревня Гридино. Она стоит на высоком берегу, как раз над озером, в котором водятся белые караси. В самом большом, в самом крепком доме под красною крышей живёт дяди-Зуев кум.
– Кум у меня золотой. И руки у него золотые, и головушка. Его дядей Ваней зовут. Он пчёл держит. А карасей знаешь как ловит? Мордой!
Дядя Зуй сидел на корточках, привалясь спиною к печке, подшивал валенки и рассказывал о куме. Я устроился на лавке и тоже подшивал свои, готовился к зиме. Шило и дратва меня плохо слушались, а Зуюшко уже подшил свои да Нюркины и теперь подшивал мой левый валенок. А я всё возился с правым.
– Морду-то знаешь небось? – продолжал дядя Зуй.
– Какую морду?
– Какой карасей ловят.
– А, знаю. Это вроде корзины с дыркой, куда караси залазят.
– Во-во! Поставит мой дорогой кум дядя Ваня морду в озеро, а караси шнырь-шнырь и залезают в неё. Им интересно поглядеть, чего там внутри, в морде-то. А там нет ничего – только прутики сплетённые. Тут кум дёрг за верёвочку и вынимает морду. Кум у меня золотой. Видишь этот воск? Это кум подарил.
Воск был чёрный, замусоленный, изрезанный дратвой, но дядя Зуй глядел на него с восхищением и покачивал головой, удивляясь, какой у него кум – воск подарил!
– Поедем проведаем кума, – уговаривал меня дядя Зуй. – Медку поедим, карасей нажарим.
– А что ж, – сказал я, перекусив дратву, – пойдём.
После обеда мы отправились в Гридино. Взяли солёных грибов, да черничного варенья Пантелевна дала банку – гостинцы. Удочки дядя Зуй брать не велел – кум карасей мордой наловит. Мордой так мордой.
– К ночи вернётесь ли? – провожала нас Пантелевна. – Беречь ли самовар?
– Да что ты! – сердился дядя Зуй. – Разве ж нас кум отпустит! Завтра жди.
Вначале мы шли дорогой, потом свернули на тропку, петляющую среди ёлок. Дядя Зуй бежал то впереди меня, то сбоку, то совсем отставал.
– У него золотые руки! – кричал дядя Зуй мне в спину. – И золотая голова. Он нас карасями угостит.
Уже под самый вечер, под закат, мы вышли к Гридино. Высоко над озером стояла деревня. С каменистой гряды сбегали в низину, к озеру, яблоньки и огороды. Закат светил нам в спину, и стёкла в окнах кумова дома и старая берёза у крыльца были ослепительные и золотые…
Кум окучивал картошку.
– Кум-батюшка! – окликнул дядя Зуй из-за забора. – Вот и гости к тебе.
– Ага, – сказал кум, оглядываясь.
– Это вот мой друг сердечный, – объяснил дядя Зуй, показывая на меня. – Золотой человек. У Пантелевны живёт, племянник…
– А-а-а… – сказал кум, отставив тяпку.
Мы зашли в калитку, уселись на лавку у стола, врытого под берёзой. Закурили…
– А это мой кум, Иван Тимофеевич, – горячился дядя Зуй, пока мы закуривали. – Помнишь, я тебе много про него рассказывал. Золотая головушка!
– Помню-помню, – ответил я. – Ты ведь у нас, Зуюшко, тоже золотой человек.
Дядя Зуй сиял, глядел то на меня, то на кума, радуясь, что за одним столом собралось сразу три золотых человека.
– Вот мой кум, – говорил он с гордостью. – Дядя Ваня. Он карасей мордой ловит!
– Да, – сказал кум задумчиво. – Дядя Ваня любит карасей мордой ловить.
– Кто? – не понял было я.
– Дак это кум мой дядя Ваня, Иван Тимофеевич! Это он карасей-то мордой ловит.
– А, – понял я. – Понятно. А что, есть караси-то в озере?
– Ну что ж, – отвечал кум с расстановкой. – Караси в озере-то, пожалуй что, и есть.
– А я хозяйство бросил! – кричал дядя Зуй. – Решил кума своего проведать. А дома Нюрку оставил, она ведь совсем большая стала – шесть лет.
– Дядя Ваня любит Нюрку, – сказал кум.
– И Нюрка, – подхватил дядя Зуй, – и Нюрка любит дядю Ваню.
– Ну что ж, – согласился кум, – и Нюрка любит дядю Ваню.
Разговор заглох. Закат спрятался в тёмный лесистый берег, но окна кумова дома ещё улавливали его отсветы и сияли, как праздничные зеркала.
– А у нас ведь и подарки тебе есть, – сказал дядя Зуй, ласково глядя на кума и выставляя на стол подарки.
– И вареньица принесли? – удивился кум, разглядывая подарки.
– И вареньица, – подхватил дядя Зуй. – Черничного.
– Дядя Ваня любит вареньице, – сказал кум. – Черничное.
