Эти таинственнейшие слова совершенно ошеломили милиционера-художника и художника Орлова. Одна из керосиновых ламп внезапно пыхнула и погасла. Всё общество, расширивши глаза, вглядывалось в Клару, соображая, может ли быть на свете такая неслыханная борьба.
Старый мой друг художник Орлов наконец-то поглядел на меня в поисках поддержки. Борьба борьбы с борьбой вышибла из его глаз моё бельмо, то есть лодку. Но обида ещё не угасла во мне, и я решил не ввязываться в дело.
Орлов глянул на милиционера, но тот затравленно молчал, оглядываясь на граммофон. Петюшка Собаковский, которому запретили хрустеть, в расчёт не принимался. Орлову надо было выпутываться самому.
– Борь-ба, – медленно выговорил он. – На вид человек как человек, а в душе всё – борьба, борьба…
– Борьбы с борьбой, – подчеркнула Клара.
Орлов передёрнулся и опять глянул на меня.
– А мне нравится, когда борьба борется с борьбой, – сказал я, выручая старого друга, хорошего, в сущности, человека, который всегда выручал и меня.
– Подумать только! – воскликнула Клара, неприязненно оглядывая меня. – Вы, кажется, понимаете, что такое борьба борьбы с борьбой.
– Конечно понимаю, – сказал я.
– Что же это?
– Очень даже простая штука, – ответил я, глядя Кларе в глаза. – Я и сам один раз видел, как борец школы дзюдо боролся с борцом школы карате. Вот это и была борьба борьбы с борьбой.
– Ерунда, – сказала Клара. – Чтоб понять, что такое борьба борьбы с борьбой, надо много страдать, много думать.
– Я и думаю, только не о вашей борьбе, а о своей лодке, самой лёгкой в мире.
– Эта лодка самая лёгкая в мире?
– Самая лёгкая.
– А легче нету?
– Нету и не может быть.
Клара задумалась, встала из-за стола, обошла лодку.
– И здесь борьба, – сказала она, – лёгкое борется с тяжёлым, но тяжёлое побеждает.
Перешагнув через борт, Клара вдруг плюхнулась на капитанское место.
Этого я стерпеть не мог.
– А ну-ка, вылазь! – крикнул я, вскакивая.
Потрясённая моим тоном, Клара оглянулась на Орлова.
– Вылазь-вылазь, – повторил я. – Вылазь без борьбы.
– Он хозяин, – развёл руками Орлов. – Раз говорит «вылазь», значит вылазь.
Клара Курбе выкарабкалась из лодки, подсела к столу и нервно глотнула чаю. Орлов отодвинул скульптурную группу в тень. Клара отвлечённо звякала ложкой, не желая глядеть в мою сторону.
Вечер, кажется, был испорчен.
– Слушай, – сказал Петюшка, – а как называется твоя лодка?
– Сам не знаю, – ответил я, – ещё не придумал.
– Ты знаешь, что я думаю, – сказал Петюшка. – У самой лёгкой лодки в мире должно быть и название самое лёгкое в мире.
Такой выходки от Петюшки не ожидал никто.
В первую секунду все приокаменели, раздумывая, что, собственно, сделал Петюшка – брякнул ли глупость или высказал нечто разумное?
Напрягся милиционер-художник и даже почти схватился за голову, которая не успела переварить «борьбу борьбы с борьбой», а Петюшка подбросил нового материалу.
– Как это может быть – самое лёгкое название? – сказал Шура. – Лёгкая лодка – я понимаю. А название?
Петюшка Собаковский и сам растерялся.
– Ну взять, к примеру, название «Пена», – сказал он. – Пена-то лёгкая.
Тут уж всем стало ясно, что Петюшка ляпнул глупость. Только полный дурак может назвать свою лодку «Пена».
Клара замкнуто звякала ложкой. Теперь и на Петюшку смотреть ей не хотелось. Во-первых, он брякнул глупость; во-вторых, он разговаривал со мной. А после того, как я выгнал Клару из лодки, разговаривать со мной не должен был никто. Глянув на Петюшку как на некоторую неприятную пену, Клара углубилась в чай.
Орлов с милиционером сразу поняли, что Петюшка потерял золотое место в сердце Клары, и молчали, решив свои места пока сохранить.
– «Пена» не годится, – сказал я. – Как-то не лодочно.
– Почему не лодочно? – спросил Петюшка. – Лёгонькая, беленькая, бегает по волнам.
– Да разве нет ничего легче пены?
– Наверно, есть, – сказал Петюшка. – Может быть, пепел? А?
Клара снова глянула на Петюшку, как бы превращая пену в пепел.
Милиционер-художник зашевелился. Ему явно хотелось влезть в разговор, но золотое место в сердце Клары накладывало печать на его уста.
Все эти Кларины взгляды и золотые места начали немного раздражать художника Орлова.
– «Пепел», – сказал он, не глядя на Клару. – Ну и название! Какой же дурак назовёт свою лодку «Пепел»? Придумал бы что-нибудь нежное. К примеру, «Бабочка».
Милиционер-художник заёрзал на стуле. Ясно было, что он придумал лёгкое название, но не решался его сказать, оглядываясь на Клару. Он так и сяк замыкал свой рот, но придуманное слово рвалось наружу.
– Ласточка! – гаркнул он.
Эта милицейская ласточка прорвала плотину, и птичьи названия полетели одно за другим: «Чиж», «Горихвостка». Вспыхнув на миг, название тут же меркло.
– Название должно быть даже легче птицы, – сказал Орлов. – Надо, чтоб оно и звучало легко и просто. Например, «Эхо».
– «Эхо» – не очень лодочно, – сказал я.
– Лодочно! Лодочно! – сказал Орлов. – И лодка, как эхо, будет летать от берега к берегу.
