В офисе фабрики, когда просматривала каталоги, услышала знакомый голос, вернее не голос, а знакомый акцент. Женщина стояла ко мне спиной и со служащей разговаривала с ярко выраженным русским акцентом. Гали всегда так выговаривала буквы мягко, смешно: улай она говаривала уляй, вместо меод – меёд. Когда мы работали вместе, я постоянно пыталась научить ее правильно выговаривать слова. Она в ответ утверждала, что я говорю с марокканским акцентом, «аин» горловое, можно подумать она в этом что-то понимала. Она умело передразнивала меня, особенно когда я заводилась, а это случалось почти каждый день. Фитиль у меня короткий. Поликлиника далеко не дом отдыха. Надо постоянно ругаться, не важно с кем, причина всегда найдется. Больные, у тех никогда нет терпения. Начинают между собой разбираться, я раньше пришел, тебя здесь не было, на минутку отлучился в туалет, пошел звонить матери, скоро очередь подходит. Галдеж постоянно перекрывал голоса врачей, сколько раз они просили меня успокоить публику, иначе прекратят прием больных.
Один раз заведующий разозлился, собрал врачей у себя в кабинете, о чем он с ними там переговорил, не знаю. Минут через десять они вышли оттуда и, как были в халатах, направились в ресторанчик через дорогу и дружно уселись за столики на тротуаре. Мужчины заказали пиво в бутылках, а женщины по чашечке кофе или диетическую колу. Пациенты, все до одного, вытаращили глаза, смотрят в окна на врачей, потеряли дар речи. Так тихо еще никогда не было в поликлинике. Смотрят на меня, как бараны, я им говорю: доигрались, теперь ждите, пока обеденный перерыв закончится. Они молчали, молчали, потом начали кричать, особенно русские, они всегда горластей всех. Гали вышла в коридор, сказала им несколько предложений на русском языке, насколько я поняла, послала их матом, там начался дружный смех. Я еще подумала, может, она им фокус показывает.
Дело дошло до начальства, кто-то пожаловался. Приехала комиссия, устроили нам головомойку, но никого не наказали, пригрозили увольнением в случае повторения. Недели через две я спросила Гали, как ты их успокоила двумя словами. Она улыбнулась, редкое явление, и сказала: я их послала на три буквы. Я не поняла, как можно посылать на три буквы. Так она мне показала.
Тетя Гáлия, так Алон называл соседку, всегда вызывала в нем чувство неуверенности в себе. Очень маленького роста, черноволосая женщина, тем не менее, казалась ему выше на голову, даже когда он подрос. Разговаривала она обычно серьезным тоном, улыбалась редко. Задавала общие вопросы: как дела, что слышно в школе, никогда не вдавалась в мелочи. Орит приходила к ним в гости почти каждый день, часто оставалась ночевать, когда Галит подрабатывала в ночные смены в больнице «Сорока». Спала она вместе с бабушкой. По утрам Кира вначале будила девочку, дожидалась, пока та выйдет из туалета, затем будила Алона, он с трудом просыпался, норовил урвать еще минутку сна. Пока он раскачивался, Орит неторопливо доедала поджаренные ломтики хлеба с вареньем, поцеловав Киру в щеку, уходила за портфелем в свою квартиру. Алон поспешно проглатывал завтрак, перепрыгивая через ступеньки, бегом спускался по лестнице, внизу его уже поджидала Орит.
Браха продолжила все тем же монотонным голосом:
– Я не была уверена, она ли это, поэтому встала и пошла к кулеру, осторожно бросила взгляд в сторону женщины. Это была точно Галит, немного располневшая, но лицо такое же, черные волосы без единой сединки. Когда я позвала ее по имени, она посмотрела в мою сторону, равнодушно кивнула в ответ, будто мы с ней виделись только вчера. А ведь я для нее столько сделала. Приняла на работу, помогла с языком, а когда у Михаэля поехала крыша, помогла устроить его в лечебное заведение, когда она уезжала навещать его, оставляла Орит ночевать у меня. И после всего уехала, не попрощавшись, не оставила адреса. Прошло более двадцати лет, а у нее на лице никакой радости, словно я враг.
– Мне Орит завидовала: «Тебя бабушка вон как обнимает, поцелует, погладит, угостит сладким. А моя мама, как холодная рыба, ни улыбки, ни доброго слова».
– Гали не всегда так себя вела. По моему мнению, после побега мужа ей казалось, может и справедливо, что окружающие показывают на нее пальцами, обсуждают за спиной. Была одна, стала другой. Давай, пройдем в дом, стало холодать. Там продолжим.
Беэр-Шева. 1991 год
Алон и Орит
В душной спальне царит полусвет, через плотно закрытые жалюзи, как через решето, пробиваются тонкие лучи солнца, освещая молодую пару, лежащую на кровати.
– Орит, ты и вправду хочешь увидеть меня голым?
– Да.
– Почему?
– Я люблю тебя, всегда буду тебя любить. А ты?
– Я не знаю, что такое любовь. Тебе недавно исполнилось пятнадцать лет, после школы пойдешь в армию, потом поступишь в университет или колледж. Ты еще встретишь много интересных парней, красивее меня, более умных и сильных.
– Мне никто не нужен, не хочу ни на кого смотреть. Я давно решила, что ты мой до конца дней, нас ничто и никто не разлучит.