Кот скептически оглядел гусли и протянул в нашу сторону лапу. Тут же в ней материализовалась созданная кем-то струна. Кот глянул на нее, отшвырнул в сторону и снова сделал требовательное движение.
Эдик что-то зашептал Витьке.
– Да я что, разбираюсь, что ли, в ваших ре-бемолях, мю-реболях, – громко буркнул тот. – Сам и делай.
Эдик элегантно повел кистью – и в лапе у кота возникла, по-видимому, нужная струна, поскольку тот, одобрительно кивнув, стал прилаживать ее к гуслям. Затем снова поерзал на хвосте, придал морде одухотворенное выражение – и начал терзать инструмент.
Играл кот, прямо скажем, препаршиво.
Если на открытом пространстве шум природы и акустика – точнее, ее отсутствие – еще как-то сглаживали общую убогость его музицирования, то тут, в помещении, все явилось в своем первозданном, каком-то хтоническом, кошмаре.
Через пару минут где-то в стене зашебуршало, и из дырки с громким бумканьем вывалилась мышь.
Через неделю в штате Института появился некий сотрудник Мыш, приписанный к отделу Универсальных Превращений и негласно назначенный правой рукой Виктора Корнеева.
Вот так-то.
