Она была коротконогая, длиннобрюхая — похожая на таксу, но крупнее и круглее. И будто случайно ляпнутые пьяным маляром три обширных желтых пятна на белой короткой шерстке также свидетельствовали, что вся она — следствие случайной игры природы и обстоятельств, а никак не осознанного, продуманного отбора, дающего чистопородные экземпляры, которых холят и лелеют хозяева, как членов семей или, по крайней мере, как ценный капитал. Около года назад она случайно забрела на территорию городской подстанции скорой помощи номер два, и фельдшер Амосов угостил ее частью своего бутерброда. С тех пор она здесь постоянно крутилась. Шофера, фельдшера (профессиональный жаргон свят!) и врачи ее подкармливали. Она получила кличку — Анка, не без намека на заведующую подстанции Анфису Петровну, каковой, впрочем, в присутствии начальства никто, естественно, не пользовался. Заведующая же постановила прозвать ее Зорькой. С тех пор официально, в разговорах при заведующей, она именовалась Зорькой, а за глаза Анкой, Анфисой Петровной. Впрочем, отзывалась она на оба имени. С веселым лаем Анфиска-Зорька часто провожала выездные бригады на очередной вызов и встречала въезжающие на территорию машины. К ней привыкли. И Анфиска привыкла к подстанции. Сколько бы ни бегала по району, всегда возвращалась сюда и больше чем на день никогда не пропадала. Она исследовала двор подстанции от желтого домика диспетчерской до главного здания подстанции из кирпича цвета запекшейся крови, основательного и прочного, служившего до революции туберкулезным госпиталем, и любимым ее местом стало пространство между гаражами и стеной, куда почти не заходили люди и где росла высоченная трава, над которой летали бабочки-капустницы. Люди здесь пахли по-разному. Большие громкоголосые — бензином и чем-то съедобным, люди в белых халатах — бензином и еще чем-то, как ящики, которые они носили — это был странный и тревожный запах, и она их побаивалась. Она научилась различать машины с красной полосой и, встречая их на улице, бродяжничая в кампании таких же бездомных, но менее удачливых собак, всегда выныривала вперед и приветственно лаяла. В общем, ее жизнь можно было бы назвать счастливой до того момента, когда на территории подстанции появился тот здоровенный кобель. Раньше его никто не видел.
Шофера гоготали и толкали друг друга в бока, глазея со скуки, как он ее вяжет.
— Гля-ка, гля-ка, как он ее прет! Такой здоровый на такую!..
— Эй, Тань, гля-ка! — махнул озорник Валерка проходящей фельдшерице.
Татьяна Грекова, баба видная и молодая, в разводе, хоть и с двумя детьми, проходя, скользнула взглядом, и краска ударила ей в лицо:
— Ну, бесстыжие! Ну, бесстыжие! — крикнула яростно и отвернулась.
— Га-га-га! Гы-гы-гы!..
Скоро у Анки появился живот с торчащими черными сосками, который день ото дня становился все больше и больше, а соски все длиннее.
— А как она рожать-то будет? — тревожились женщины подстанции — кавалер-то раз в десять больше ее!..
— Задействуем спецбригаду, Веточкина или Гринберга — они все умеют…
— А что со щенятами?…
— Ну, разберут… кто-нибудь…
— Я бы себе взяла на дачу, — прикидывала Анфиса Петровна, — да у меня уже там один зверь — Лорд, он же сразу загрызет!..
В тот летний день вызовов поступало немного и во врачебной комнате отдыхало несколько докторов. Молодой и красивый доктор Сковорода и Мария Викторовна Свентицкене беседовали. Доктор Сковорода возлежал на топчане, а Мария Викторовна, плотная белокурая женщина лет сорокапяти, сидела у окна, вязала месяц назад родившейся внучке шерстяные носочки. Свентицкене расспрашивала нового доктора о том, давно ли он закончил институт и откуда родом.
— У меня отец полковник, — гордо заявил Сковорода, — Мы в Прибалтике жили.
— А где? — поинтересовалась женщина.
— В Каунасе, у литовцев. Да все прибалты — гады, — лениво махнул рукой Сковорода, — не любят нас.
— Да вы что! — ахнула Свентицкене, литовка по происхождению, только сейчас осознав, что никто ее за литовку здесь не принимает, просто ее фамилия кажется всем странной.
— Не то, что в Баку! — не обратив внимания на ее реакцию, продолжал Сковорода. — Вот там нас любят! — как праздники какие — на каждом углу красные знамена развешивают! Любят нас там! — с удовлетворением повторил.
— Кого это нас? — с усмешкой спросил доктор Романцев.
— Как кого — русских!
— Русских или коммунистов?
— Какая разница!
— Большая! — возразил Романцев, ему захотелось сказать Свентицкене, что не все русские такие, как Сковорода, что русские сами не меньше пострадали от коммунистов, что он за свободную Литву, за демократию, за европейские ценности и так далее, но говорить это при таком товарище, как Сковорода, было небезопасно, и он лишь сердито перевернулся на топчане спиной к Сковороде.
В это момент в комнату вбежала фельдшер Грекова:
— Анка рожает!
— Где?
— На заднем дворе!.. Никак разродиться не может… Стонет — ужас! — Может, поможете, доктора?
— Ну, мы не ветеринары, — важно изрек Сковорода.
