- Ну смотри… Тебя никто не принуждает. Желающих много. Сам понимаешь! Могу проводить отбор! Не поверишь, очень много желающих! Есть такие отпетые… То есть, идейные, рвутся в бой, так сказать…
- А Щуку можно тоже… с нами… И Дыбу… Если они захотят…
Я бы и за Пороха попросил… Но где он Порох?
- Щуку знаю… - сказал Прохоров и нахмурился. – Вообще-то в бригаде Алексеева опытные бойцы, большей частью разведчики… Но если ты ручаешься… А про Дыбу я мало чего знаю… Говорил тут… Мне кажется, в спецбригаде должны быть люди сообразительные… А он какой-то малость вроде того… Контуженный вроде, нет? А сам-то он захочет?
- Я поговорю с ним.
- Добро. Зачислим. Под твою ответственность, так сказать.
- Он не подведёт.
- Кто из них?
- Оба! Я за них ручаюсь!
- Вот уже учись! Ни за кого в наше время ручаться нельзя! И доверять никому нельзя! Странно мне, что такого рецидивиста как ты этому учить приходится.
- А мне на передовой пришлось учиться доверять товарищам.
- Ну, знаешь, сравнил тоже… Хотя, тут скоро может и погорячее будет, чем на передовой… Так, значит, согласен?
Конечно, я согласился. Да и Щука с Дыбой тоже согласились. Недолго думали. Потому что все мы хотели жить, даже ценой чужих жизней…
Я осуждений не страшусь! Я уже был не раз осужденным. Самим собой, в первую очередь!
…
Прохоров не обманул. Работа та и вправду была не пыльной, но весьма опасной и нервной.
О щекотливости наших заданий и говорить не стану. Правых и виноватых не было. Были мы и они. Всё!
Нас привозили в лагерь. Выделяли отдельный барак. Ночью в назначенное время команда из полтораста рыл разделялась на группы, и каждая группа отправлялась на заранее выбранный объект.
Особенно мне запомнилась первая наша операция. Я был в группе Алексеева. Мы взяли на себя БУР, куда накануне поместили самых авторитетных воров.
По условному сигналу нас пустили внутрь.
- Подымайтесь, воры, – сказал Алексеев. – Остальные для своего же блага сохраняйте спокойствие и горизонтальное положение.
- А вы кто такие будете, твари? – грубо спросил, чуть приподнявшись, какой-то бугай.
Алексеев резко махнул рукой. Бугай захрипел и, дёрнувшись всем телом, завалился на бок: финка вошла ему в горло по самую рукоятку.
- Запомните, – цедил сквозь зубы Алексеев. – Блатовать никто больше не будет. Повторяю: всем ворам подняться и выйти на середину.
Воры сгрудились в том месте, на которое указал Алексеев.
- Их только семеро, – шепнул я.
- Где ещё один?
Я громко повторил вопрос Алексеева:
- Где ещё один?
- Вон лежит с твоим пером в глотке, - ответили нам.
- Ясно. А где Кремень?
Алексеев прищурил глаза.
От воров отделился низкорослый, крепко сбитый старик.
- Тута я.
- Здравствуй, Кремень. В Бога всё ещё веришь?
- А ты всё ещё нет?
- Послушай, старик, – мягко сказал Алексеев, – я всегда тебя уважал… Ты учил меня жизни…
- Плохо, вижу, учил.
- Я не в обиде, Кремень. – Он выжидающе помолчал, затем тихо спросил. - Мойка есть?
- Есть, – старик обернулся. – Дикарь, дай.
Взяв протянутую бритву, он вновь обернулся к нам.
- Ты можешь уйти сам, – просто сказал ему Алексеев. – Токо давай без эксцессов. Ладно? И без лишних слов.
Кремень кивнул. Постоял с минуту, закрыв глаза, потом, набрав в лёгкие побольше воздуха, поднял руку и полоснул себя бритвой по шее. Брызнула кровь. Мы чуть отступили.
Ноги старика подкосились. Он грохнулся на колени, но голову продолжал держать прямо. Казалось, он упёрся взглядом обезумевших глаз в лицо Алексеева, но потом взгляд надломился, и Кремень упал. По телу прошла последняя судорога. И он затих.
Очень подходящая была у старика кликуха. Действительно Кремень.
Алексеев обратился к оставшимся:
- Вам таких поблажек больше никому не будет. Кто хочет жить и кто осознал, что жить так дальше нельзя, может отречься от своего прошлого и пойти с нами. Остальные умрут мучительной смертью. В том, что она будет мучительной, даже не думайте сомневаться. Вопросы?
- Только один. Как тебя, пса, без намордника держат?
Я глянул на Алексеева. Почудилось, будто он усмехнулся. Вряд ли, конечно… Показалось, наверно…
В этот момент вбежал Щука:
- Бугор, в четвёртом бараке блатные забаррикадировались – не прорваться, гадом буду!
- Сколько их там?
- Да Бог его знает. Десятка три, не меньше.
- И что теперь?
- Не знаем, чё делать…
- Что делать? - переспросил Алексеев. – А поджечь его к чёртовой бабушке, чтоб не думали, что…
Договорить ему не дали. Воры бросились на нас. Дрались они отчаянно… Ей-богу. Но силы были не равны. Абсолютно.
И четвёртый барак пришлось поджечь – блатные не шли на переговоры, а время уже поджимало.
Я тихо, чтобы никто из наших не слышал, сказал Алексееву:
- Дружище, это будет перебор.
- Прикажешь приступом брать? Нам надо показать, что мы силы, иначе с нами не станут считаться.
- Там же люди…
- Там те, кто порежет нас на ремни при первом же удобном случае… Мы для них как раз уже не люди! Так что – не дави мне жалость, Угрюмый.
- Можно в другой раз вернутся.
- Я уже отдал приказ.
- Мы же не фашисты…
Алексеев схватил меня цепко за горло и зашипел мне в лицо:
