— Так и мне ничего не жалко, дядь Гриш, — сказал Алексей. — Если справитесь с картошкой, забирайте. И не надо мне никакой выручки.
— А то можа останешься, Алёш? — заговорщически спросила соседка. — Девку хорошую тебе в Осиновке подыщем, а?
— На безрыбье и сам раком станешь, — довольно сказал Гришка. — Зинаида, это дело надо обмыть, неси самограй.
— У тебя один самограй на уме, — заворчала тётя Зина, но банку вынесла. — Не пил бы ты, Алексей.
— Ещё немного, и всё, — ответил Мохов.
— Всё пропьём, но флот не опозорим! — воскликнул Гришка, налил себе и Алексею.
Чокнулись, выпили. Гришка улыбнулся жене:
— Зинка, неси гармонь!
Тётя Зина сходила за гармошкой и, присев за стол, подперла рукой подбородок.
Гришка растянул старую хромку и запел:
— Гриша, давай любимую! — попросила тётя Зина.
Гришка пару раз перебрал кнопки, склонил голову вправо, будто прислушиваясь к тому, что творится внутри гармони.
— Шёл казак на побывку домой… — начал он тихо.
— Шёл он лесом, дорогой прямо-о-ой, — подхватила тётя Зина.
— Обломилась доска, — не удержался и Алексей, — подвела казака…
Слова этой песни он знал с раннего детства. Её пели на каждом деревенском застолье. А какие это были застолья! Где-нибудь в саду между яблонями и грушами выставляли столы в один ряд, накрывали скатертями, на стол несли всё, что было. Народу собиралось много: дед с бабушкой, родители, Гришка с тётей Зиной, ещё соседи и знакомые. И, конечно же, после выпитого и съеденного Гришке передавали гармошку. Пели хором. Песня про казака считалась моховской «семейной» песней, её пели всегда, к тому же, вся семья Моховых обладала хорошими голосами. Алёше нравились эти встречи, он радовался, что все вместе сидят за столом и поют, никто не болеет. Он гордился тем, что у него такие молодые и красивые родители, умный дедушка и добрая бабушка.
Допев, Гришка пробежался по кнопкам сверху вниз и резким движением выжал последний воздух из мехов.
— Всё пропьём, но гармонь оставим! — закричал он. — Наливай, Зинаида!
Растроганная любовной историей казака и казачки, тётя Зина утёрла слезу и разлила самогон, но уже по трём рюмкам.
— Эх, была не была, — сказала она. — Давай, Алёша, за твоих выпьем!
Выпили не чокаясь. Гришка затянул «День Победы», но со своими словами:
…Потом ещё пели и пили. Кончился самогон, и Гришка выпросил у супруги на бутылку, сбегал к Кузьминичне. Вернувшись, он поднял руку с бутылкой и запел:
— Да сядь ты, клоун, — возмущалась тётя Зина.
Снова пели. На звук гармони подтянулись два местных мужичка, Гришкины ровесники. Гришка полез к ним обниматься, но его супруга быстро выставила их на улицу:
— Идите, идите, нечего тут…
— Да пусть посидят мужики, тёть Зин, — пытался уговорить её Алексей.
— Да щас! Эти если посидят…
Что могут натворить мужики, она не объяснила.
Гришка отложил гармошку в сторону и сказал:
— Много у нас диковин. Каждый мудак — Бетховен!
Тётя Зина нажарила картошки, но её уже почти не ели. Когда закончились сигареты, Гришка пошёл в дом искать табак, но не вернулся, уснул.
— Дойдёшь-то сам, Алёша? — поинтересовалась участливая тётя Зина.
— Дойду, — ответил Мохов и побрёл, спотыкаясь, через дорогу.
А дома долго лежал и не мог уснуть. Смотрел в потолок, кружилась голова, а в ней вертелись мысли о несправедливости жизни, о том, что «одним — всё, а другим — ничего», о рано ушедших матери и бабушке.
«Как всё поменялось за последние несколько лет, — думал он. — Сначала мать и бабушка, потом отец, теперь вот дед. Как это всё… неправильно».
Когда-то они, вскоре после смерти отца, говорили на эту тему с дедом. Сидели, как обычно, на крыльце. Алексей курил, дед сворачивал «козью ножку».
— Дед, послушай, — сказал Алексей, — почему жизнь устроена так несправедливо? Да, я понимаю, что в мире должно быть и добро, и зло, иначе невозможно. Но они должны уравновешивать друг друга, как-то компенсировать. А я, вот, сужу по собственному опыту и вижу, что несправедливости и зла в жизни больше, чем справедливости и добра. Почему так, дед, ты можешь мне объяснить?
— Ты неправ, Алёша, — ответил дед, подумав. — На самом деле в мире больше добра. Иначе бы он просто не существовал, за прошедшие тысячелетия зло совсем бы уничтожило добро.
— Но я же вижу обратное, — не унимался Алексей. — И как может быть добра больше, если есть смерть? Даже если предположить, что во Вселенной какими-то высшими силами поддерживается равновесие, смерть перетянет свою чашу весов, потому что всё живое когда-нибудь всё равно умрёт.
Дед подкурил, затянулся, похлопал Алексея по плечу.
