Он понял, что его рассказ её не впечатлил.
— Что скажешь?
— А что я должна сказать? — снова спросила она. — Ну испугался мальчик, что здесь такого?
— Ты разве никогда не испытывала этого? Никогда?
— А что, я должна была это испытать?
— Мне казалось, что это у всех так. То есть со всеми случается.
— Мало ли, что тебе казалось. Не все же такие, как ты.
— Но ты же смотрела в небо! И звёзды видела! — почти вспылил Мохов.
— Ну, видела! И что?
— Ну и наверняка думала о бесконечности Вселенной!
— Да с какого перепугу я буду об этом думать? У меня что, других забот нет?
Алексею стало даже как-то обидно за неё. С одной стороны, человека, никогда не испытывавшего «звёздный ужас», стоило даже пожалеть. А с другой — в её словах он услышал нечто вроде презрения, оттенок брезгливости к человеку, мягко сказать, недалёкому.
И теперь на Лару были направлены векторы и обиды, и жалости. Алексей молчал. К тому, что его благоверная держит его за дурачка, он давно привык. Чаще всего это почти не затрагивало Мохова. Но сейчас — это другое дело. Она считает его идиотом потому, что он способен чувствовать то, что не может чувствовать она.
Да дело даже не в идиоте. Алексей не мог понять, как можно было прожить четверть века и ни разу не подумать о бесконечности космических пространств. Это было дико и… жутко.
Мохов допил остатки воды. Скрутил ещё одну самокрутку, закурил. Едкий дым попал в глаз, защипало. Алексей потёр глаз и, вспомнив гумилёвские строчки, проговорил вслух:
И тихо засмеялся.
Докурив, он взял ковшик и пошёл к лазу, то и дело натыкаясь на что-то в полной темноте. У самого лаза споткнулся, наступил на что-то круглое и чуть не загремел вниз. Ощупав всё вокруг, он нашёл то, что чуть не погубило его. Это была трёхлитровая банка с самогоном.
— Твою мать… — пробормотал Алексей, взял банку и ковшик и полез вниз. На кухне взял в шкафу гранёный стакан, налил половину, выпил, запил водой. Достал самосад, свернул самокрутку, вышел на крыльцо, закурил. Пела горлица.
— Чекушку, чекушку, — пробормотал Алексей. — Тут банка целая… Так и спиться можно. И никто не узнает, где могилка твоя…
«А ведь действительно — никто не узнает, — подумалось ему. — Вот сдох бы сейчас на чердаке. Ну потом нашёл бы Гришка по запаху. Похоронили бы на местном кладбище. И всё. И никакой памяти обо мне не осталось бы. Детей нет, Моховых тоже на свете не осталось. Жена только, к тому же бывшая. Так я ей и не нужен совсем. Она только вздохнёт с облегчением. Да и узнает не сразу — я, вот, про деда тоже не сразу узнал. Да и не поедет она сюда на могилку посмотреть. За всё время совместной жизни супруга никогда не ездила со мной в Мохово. Она наверняка не знает, в каком районе Мохово находится. А ведь он ей говорил. Или не говорил? В любом случае, она этим никогда не интересовалась».
Как-то раз, когда Алексей собирал свою дорожную сумку (помимо резиновых сапог он уложил туда гостинцы для деда — рыболовные снасти и пару книг), его благоверная походя спросила:
— Ну и долго тебе ехать в этот колхоз?
Алексей собирался объяснить, что сначала надо добраться в райцентр, потом оттуда… но Лара ушла курить на балкон, не дождавшись ответа.
Он закрыл сумку и крикнул ей, что уходит. Она слышала его, он знал это, но даже не обернулась, только выпустила дым вверх по какой-то странной, только ей свойственной привычке.
Он постоял несколько мгновений у двери и молча вышел.
Было тихо, даже ни одна собака не лаяла. Только стрёкот невидимых сверчков оттенял и подчёркивал тишину. Мохов выпил ещё, это придало ему бодрости — похмелье пряталось, уходило в глубины организма, чтобы всплыть позже.
— Эх, вернуть бы всё назад, — пробормотал он, скручивая самокрутку. — Лет пятнадцать хотя бы отмотать… Я бы не так всё сделал, не так…
Алексей вышел на крыльцо, закурил, закрыл глаза и увидел деда…
…Летней звёздной ночью вдвоём с дедом они сидели на том же крыльце, курили.
— Когда Евдокия померла, — говорил дед, — я всё думал, почему и меня Господь вслед не забирает? Мне всё казалось, что я пустой сделался, что моя душа вместе с ней ушла. Трудно было. Не потому, что один остался, нет. Отпустить её трудно было, не мог я. И ведь знал, что скоро её увижу, а отпустить не мог.
А потом как-то Дуся моя во сне мне привиделась. Стоит у порога и тихо так, по-доброму говорит мне: «Отпусти меня, Паша, не мучай». И мне так хорошо сделалось, так светло, вся печаль ушла. Проснулся я с лёгким сердцем, Алёша, веришь? И не тоскую с тех пор по жене своей. Я знаю, что свидимся скоро. Вот так…
— А я очень сильно скучаю по бабушке, — говорил Алексей. — Вот если б уметь время назад отматывать. Гораздо чаще навещал бы…
