Но столь туманные объяснения не удовлетворяли министра. Он совещался с князьями, а японскому посланнику не отвечал ни «да», ни «нет». Все зависело от переговоров делегации Сайн-нойон-хана в Петербурге. Кроме того, Ханда-Дорджи не верил японцам, считал их злейшими врагами монголов и по-прежнему возлагал надежды лишь на Россию. Дальновидный Ханда-Дорджи по-прежнему ждал помощи от России. Сейчас ему приходилось трудно, так как Кодама был сочувственно встречен высшими ламами и некоторыми князьями. Даже сам богдо склонялся на сторону Японии.
— Только Россия, только Россия… — цедил сквозь зубы Ханда-Дорджи. — Японцы — это смерть автономии, смерть Монголии.
Наконец миссия Сайн-нойон-хана вернулась в Ургу. В результате переговоров царское правительство обязалось дать богдо-гэгэну заем в три миллиона рублей. За это монголы должны были отозвать все свои войска с китайской территории и отказаться от идеи Великого Монгольского государства. Чтобы контролировать, как расходуется новый заем, царское правительство назначало в Ургу своего финансового советника, который должен будет руководить всей экономической политикой монгольского правительства.
По случаю этого соглашения во всех храмах начались богослужения. На всех перекрестках глашатаи кричали:
— Пусть процветает автономия! Пусть вечно здравствует солнечно-светлый, слава ему!..
Кодама поспешно покинул Ургу. Японскому императору от имени богдо было послано письмо с выражением сожаления по поводу того, что прежние попытки установить связь и дружбу не увенчались успехом, и с выражением надежды на то, что японский император в будущем согласится помочь «доброму делу» объединения всех монголов. Это письмо попало в руки агентов царской России.
— Погодите, грязные скоты! — шипел в ярости Кодами. — Мы вас еще скрутим!.. Сегодня сорвалось— завтра не сорвется…
В эти дни богдо-гэгэн посетил свои верные войска, чтобы благословить их. Его несли на паланкине через весь город, а потом до самого Худжирбулана он ехал в экипаже. Завывали трубы, гремели медные тарелки и бубны. В казармах начался переполох. Всех выстроили на плацу для встречи «живого бога». Вот показался паланкин. Носильщики остановились посредине плаца, опустили паланкин. Джебдзундамба степенно сошел на землю; подслеповатыми глазами окинул ряды солдат. После короткой молитвы он в сопровождении начальства направился вдоль строя. Солдаты склоняли головы, богдо совал им руку для поцелуя. И на этот раз он был изрядно навеселе. Вот богдо поравнялся с Сухэ. Командир полка подобострастно зашептал:
— Лучший пулеметчик святой армии солнечно-светлого!..
Богдо посмотрел на курсанта с интересом. Тот стоял спокойно, не опуская глаз. Лицо было худое, с плотными желваками, на полных губах едва приметная снисходительная улыбка. «Дерзкий!» — отметил про себя богдо и сунул курсанту руку для поцелуя. Сухэ нагнулся, как это делали все, но нагнулся очень низко, и рука великого ламы скользнула по голове пулеметчика. Богдо ничего не оставалось, как благословить Сухэ. И никто, кроме самого богдо-гэгэна, не заметил этой маленькой уловки хитрого пулеметчика. «Нужно его запомнить…» — решил «живой бог», но вскоре понял, что это невозможно — представляли и других пулеметчиков, и все лица казались великому ламе одинаковыми. Когда церемония закончилась, богдо сразу же сел в экипаж и в дурном расположении духа покинул Худжирбулан.
Мигмар, который стоял рядом с Сухэ, восхищался:
— Отчаянный ты! Смотри, как бы бурханы не прогневались на тебя за такое святотатство…
— Погоди: будет время — доберемся и до этого пьянчужки! — отвечал Сухэ шепотом.
В третьем году правления «многими возведенного» (1913 г.) Сухэ окончил курсы пулеметчиков. За особые успехи в военном деле ему было присвоено звание вахмистра. Молодого унтер-офицера назначили помощником командира Худжирбуланской пулеметной роты.
Новое начальство — сынки родовитых князей — встретило Сухэ недружелюбно. Хотя его и назначили помощником командира роты, для князей он по-прежнему был «хара ясун» — «черная кость», уртонский ямщик. Ненавидели его и за недюжинный ум, за дружбу с простыми цириками. Ненавидели и побаивались.
— Наступили черные времена, — говорили они промеж себя. — «Многими возведенному» совсем нет до нас никакого дела. При маньчжурах и то с нами больше считались. А теперь страной правят обнаглевшие ламы, скоро все наши араты перейдут в монастырское ведомство. А в армии совсем разврат: где это видано, чтобы подлая кость — арат сравнялся в звании с нами! Возьмите этого волчонка Сухэ — сын последнего нищего, оборванец, а ему пулеметную роту доверили. Вахмистр! Всеми распоряжается, книжки читает. А какие книжки — еще нужно проверить.
— Вот придет Юань, он всю эту сволочь разгонит!
