— Нам нет нужды, товарищ Рашов, устраивать закулисные перевороты, — говорил Рудалев. — Плох тот руководитель, который боится пойти к массе, чтобы сказать ей правду, который ищет обходные пути, чтобы осуществить свои намерения, даже если эти намерения самые что ни на есть правильные!
В постановлении бюро записано
На следующий день утром Шанина пригласили к Рудалеву. В кабинете секретаря обкома уже сидели Бабанов, Тунгусов, Рашов и Замковой.
— Вчера после бюро я говорил с Москвой, — сообщил Рудалев, слегка хмурясь. — Просил разрешения отложить пуск комбината до апреля будущего года, однако обстановка такова, что это невозможно. Мощности должны быть введены в действие не позднее февраля. Правительство надеется, что мы сумеем это сделать. Хотелось бы послушать товарища Шанина, что нужно для этого?
Шанин поймал себя на том, что любуется Рудалевым. Высоколобое лицо отмечено неброской, но какой-то законченной красотой. Даже шрам на изгибе лба к виску, след кулацкой пули, кажется необходимым: убери — будет чего-то не хватать.
Жизненный путь Шанина не раз соприкасался с путем Рудалева. Первая встреча произошла вскоре после войны, когда Шанин был главным инженером на строительстве гидролизного завода в Забайкалье, а Рудалев работал там секретарем райкома. Спустя несколько лет они встретились снова: Шанин строил деревообрабатывающий комбинат, а Рудалев возглавлял отдел в крайкоме. Потом их пути разошлись надолго: Рудалев учился, работал в ЦК, уехал в Североград... Не был ли секретарь обкома причастен к тому, что Шанину предложили возглавить строительство Сухоборского комбината? Правда, у него был выбор, и второе предложение представлялось не менее заманчивым: главным инженером на одну из великих волжских строек. Но он предпочел Сухой Бор. И в его решении сыграло не последнюю роль то обстоятельство, что в Североградской области первым секретарем обкома был Рудалев. Рудалев верит в него, Шанина, а это всегда важно. Большое доверие завоевывается большими делами. На каком бы посту ни работал Шанин, он никогда не давал Рудалеву повода думать о себе плохо. Став управляющим трестом, он подтвердил свою ценность, перевернув сухоборскую стройку, вытащив ее из развала...
— Ваше раздумье означает сомнение? — мягко спросил Рудалев. — Меня заверили, что стройка получит все необходимое,
— Если стройка получит абсолютно все, комбинат будет пущен, — ответил Шанин. — Но вы не представляете, Степан Петрович, как много нам нужно. Конец третьего квартала, все ресурсы исчерпаны!
— Послушаем Луку Кондратьевича. — Рудалев повернулся к начальнику главка.
Тунгусов перебросил торс с подспинной подушки стула к столу, убежденно заговорил резким сильным голосом:
— Страна без резервов не живет, у правительства найдется все, что нужно! Но Шанину одному ничего не добиться, ему не под силу раскачать центральный снабженческий аппарат. Нужна помощь обкома. И просить у правительства, выжимать из министерств надо больше, чем требуется для Сухого Бора! — Черные глаза Тунгусова сверкали. — Заявки на металл, цемент, трубы надо, пользуясь случаем, удвоить и утроить. Не часто бывает, чтобы нашим запросам открывали зеленую улицу!
Видимо, кто-то придерживался иной точки зрения, потому что Тунгусов словно бы спорил, напористо и грубовато. Этот кто-то был Рудалев.
— Мы не можем пойти на обман государства, — сказал он, в его глазах появился холодный блеск. — Будем просить только то, на что имеем право.
— Это не обман, — напористо возразил Тунгусов. — Я не собираюсь копить запасы в кладовой. У меня шесть трестов, и все сидят на голодном пайке металла и цемента.
— Это другой вопрос, — остановил его Рудалев. — Сейчас речь о Сухом Боре.
Шанин соглашался в душе со скрупулезной честностью секретаря обкома, хотя ему было ближе и понятнее то, чем руководствовался Тунгусов. Область вела огромное строительство, но заявки главка на материалы почти никогда не удовлетворялись. Сколько раз Тунгусов перераспределял между другими трестами материалы, выделенные для Сухого Бора. На первых порах Шанин бунтовал. Тунгусов осадил его: «Ну да, ты у меня будешь ходить в героях, а другие хоть пропади, хорош друг!..»
После непродолжительной паузы Рудалев заговорил снова:
