Я подскочил на сиденье. Не удержал руль, тяжелый Аурус вильнул в сторону, через приоткрытое окно долетел вой недовольной малолитражки.
— Вы что же, — я сглотнул. — Вы что же, хотите организовать новый Совет?
Шеф посмотрел на меня с предубеждением.
— Кто-то же должен.
— Но вы всегда старались держаться в стороне, шеф! Я думал, вы питаете органическое отвращение к всякой власти, и…
— У нас есть ОБЯЗАННОСТИ. Их должно блюсти.
— Оберегать человечье стадо и всё такое? Не слишком ли много для одного поэта и одного мертвеца?
— В самый раз.
— Да? Ну ладно. Как скажете.
— То есть, ты так не думаешь, — Алекс поджал губы. Я чувствовал, что он опять начинает закипать, но остановиться уже не мог.
— Нет, ну почему же. Жираф большой…
Шеф начал что-то говорить — быстро, запальчиво, но его перекрыли свист покрышек, вой сирен и равномерное твок-твок-твок…
На дорогу перед Аурусом садился вертолёт.
Не слишком новый МИ-8, но и он занял обе полосы.
Маша и Валид прилипли к переднему стеклу, Алекс выскочил из кресла и уже открывал дверь.
Один я как сидел, так и остался сидеть.
Ясен пень, МИ-8 прилетел по наши души. Вопрос в другом: помочь, или остановить?..
До Сочи, по моим прикидкам, оставалось километров двести — почти приехали.
Обидно будет, если завернут нас здесь и сейчас.
Фестиваль начнётся через пять дней — двадцать первого декабря, в день зимнего солнцестояния…
Алекс уже летел к вертолёту, его ноги едва касались земли, непокорные вихры трепал ветер, полы охотничьей куртки раздувались.
Подлетел, и — споткнулся. Словно перед ним было прозрачное стекло, силовое поле, не пускавшее дальше.
Пассажирский люк вертолёта открылся, из него выбрался майор Котов.
«Любой ценой остановить Атоса…» — билось в голове.
Судя по выражению лица, майор прибыл именно за этим.
Обвинение в терроризме.
Нас с Алексом обвинили в обрушении ветки метро в Москве. Крыть было нечем — вина наша была до слёз очевидна.
Если б с нами был Гоплит, или отец Прохор — думаю, удалось бы договориться. Точнее, убедить Котова в том, что действовали мы из благих побуждений.
Но без них всё обернулось, как обернулось: нас взяли в наручники, окружили кольцом автоматчиков и сопроводили в вертолёт.
Валида не тронули — он был ни при чём. Документы на Аурус в порядке, так что к оборотню претензий не было никаких: перевозил двух пассажиров.
Он ведь мог и не знать, кто они такие…
А вот на Машу у Котова предписание БЫЛО: вернуть в детдом. Не приёмной матери, а именно в детдом, причём, в спецблок для трудных подростков — таких, по которым зона плачет.
И для Рамзеса приготовили документ: оказывается, пёс являлся опасным, зараженным вирусом бешенства хищником. Его предполагалось усыпить.
Абсурд. Фарс. Ерунда на постном масле.
Обвинения были сфабрикованы на коленке, шиты белыми нитками.
Но именно так и работает адская машина: чем глупее и неправдоподобнее, тем больше в неё верят.
Конечно же, Алекс разорался — до того, как на нас нацепили наручники…
Бросив бумаги Котова в грязь, он топтал их, вытирал о них ноги, словом, устроил целое представление.
Я не понимал, зачем. Конец неизбежен, против лома, то бишь, отряда спецназа в полной выкладке, нет приёма…
Но потом, когда майор бросился проверять Аурус, и вдруг, неожиданно, оказалось, что никакой собаки и никакой девочки в салоне нет…
— Куда вы спрятали ребёнка?.. — кипятился Котов.
Алекс лишь округлил глаза и самым простецким голосом спросил:
— Какого ребёнка?
Ах да. По версии майора, Машу мы похитили — из-под носа бдительного директора интерната.
И самое страшное: он ведь ВЕРИЛ в то, что творил. Котов ИСКРЕННЕ полагал, что арестовывает опасных преступников и террористов.
Он даже испытывал по этому поводу угрызения совести:
— Я говорил тебе не высовываться, Сергеич? Ведь говорил же?.. Ну зачем ты полез в бутылку? Скажи хотя бы, где ты спрятал девочку.
— Покайся, Иваныч! Тебе скидка выйдет… — глумливо процитировал шеф и на этом замкнулся.
В гордом молчании.
Меня же Котов тщательно игнорировал. Арестовал — да. Но на этом всё. Словно меня и не было.
Судя по времени нахождения в воздухе, отвезли нас обратно в Москву.
Всё то время, что мы просидели на жесткой скамье… Руки за спиной, и за наручники пристёгнуты к петлям, вделанным в обшивку… По бокам — архаровцы в брониках, автоматы наперевес, взгляд пустой, как выеденное яйцо…
Так вот, всё это время я волновался за шефа.
Отец Прохор сказал, что Алекс никогда не поднимался в воздух. Ни на чём: даже на карусели…
Впрочем, для испытавшего культурный шок он вёл себя вполне прилично. Я чувствовал: шефу больше интересно, нежели страшно. Наверное, потому что он чертовски разозлился. На представителей «новой власти», теперь уже ясно — напрочь зомбированной Шаманом; на майора Котова, который оказался таким отличным исполнителем, что любо-дорого.
Но больше всего он злился на самого себя.
Не доглядел, не предусмотрел…
Алекс привык действовать невозбранно — благодаря статусу.
Он привык появляться в нужном месте, быстро и эффективно решать проблему, и — исчезать, оставляя разгребать последствия своих действий других.
