Лаялс целует ее покрытое потом лицо, чувствует вкус соли на своих губах. И это напоминает океан, где он всего лишь хрупкое суденышко, а Себила – чудовищный шторм. И он тонет. Тонет в ее объятиях и поцелуях. И не может остановиться…
Сигарета обожгла Лаялсу пальцы, возвращая в реальность.
– Я не думал, что Старик знает о моей связи с этой женщиной, но он знал. Всегда знал, старый лис! – Лаялс снова закурил, зашелся кашлем и плотнее запахнул плащ. – Он вызвал меня к себе в тот день, когда Джейкоб и Себила объявили о том, что ждут ребенка…
– Ты зашел слишком далеко, – сказал Старик, не отходя от окна. В его морщинистой руке дымилась сигарета. Синий табачный дым, поднимаясь к потолку, извивался в лучах калифорнийского солнца. Лаялс молчал. – И пути назад уже нет, сынок, – Старик обернулся. Желтое лицо. Темные, крошащиеся зубы. Глаза воспаленные, словно он не спал всю ночь. – Помнишь негритенка без имени? – спросил Старик.
– Помню, сэр.
– Так вот, сейчас ты – этот негритенок, – Старик затянулся, выпустил дым через изогнутый старостью нос…
И снова настоящее: заброшенное кладбище, пустая могила.
– В тот день он рассказал мне свою историю. Страшную историю, – Лаялс посмотрел на дневник в руках Джордана. – Я слушал его, чувствуя, что мой переполненный мочевой пузырь готов вот-вот лопнуть, но клянусь, в тот момент я был готов скорее помочиться прямо в штаны, чем прервать Старика…
Еще одна сигарета. Еще один неофициальный шаг к могиле…
Прошлое.
– И вот теперь ты тоже стал частью этого, – Старик замолчал. В воцарившейся тишине было слышно, как потрескивает табак в дымящейся сигарете. – Закуривай, – предложил Старик.
– Я не курю, сэр.
– Я настаиваю…
И это была еще одна его победа. Они сидели друг против друга. Молча. Смакуя отборный табак. Как никогда близкие. Как никогда чужие. А потом Старик сказал:
– Знаешь, о чем я мечтал всю жизнь?
– О свободе, сэр?
– Именно, – он затушил сигарету и прикурил новую…
Лаялс вздрогнул.
– Так я узнал о Реме, – сказал он здесь, в настоящем. – Так я узнал о мечтах Старика и о том, что мир намного больше, чем мы можем себе представить. Намного больше… – Лаялс закрыл глаза, вспоминая…
Болезнь забирала силы слишком быстро. Марджи. Цветущая, веселая, красивая, как орхидея. Она увяла меньше чем за месяц. Сморщилась, подобно высушенному на солнце финику. Марджи Брендс…
– Тебе следовало позвонить вашей дочери, – сказал Дэнни Мак-кейн.
– Не хочу, чтобы она видела ее такой, – Билли стоял в дверях, наблюдая за предсмертной агонией супруги. – Черт возьми! Кто-нибудь, дайте ей морфия! – заорал он врачам.
Они смущенно опустили головы.
– Это ей уже не поможет, сэр.
– Черт! Но не мучиться же, как она…
– Билли, – Маккейн взял его под руку. – Пойдем. Скоро этот кошмар закончится. Обещаю.
– Чертовы лекари!
Они вышли в сад. Сухой ветер качал кипарисы.
– На вот, выпей, – Маккейн протянул ему стакан скотча.
– Я любил ее, Дэнни.
– Знаю.
– Думаешь, она была счастлива со мной?
– Думаю, да.
Спустя четверть часа к ним вышла Ивона и сообщила, что Марджи умерла.
– Чертова жизнь, – сказала она, глядя куда-то вдаль. – Надеюсь, на том свете ей будет лучше, чем здесь.
– Не сравнивай ее с собой, Ив, – Маккейн закурил. – Она была не такая, как ты.
– Тебе-то откуда знать, какая я?! – она повернулась к Брендсу. – Билли?
– Да, Ив?
– Где ты хочешь похоронить ее?
– Не знаю. Разве это имеет значение?
– Для меня – да. Думаю, она должна лежать здесь. Как-никак, ее жизнь – часть нашей истории.
– Думаю, ей уже все равно.
– Значит, договорились?
– Делай, что хочешь.
Ивона ушла.
– Только не понимаю, зачем ей это, – сказал Брендс, вглядываясь в кристально-чистое небо.
– Хочет понять, что хоронят не ее, – презрительно скривился Мак-кейн.
– Странные вы оба, Дэнни. Я вот смотрю на вас и не пойму: то ли вы любите, то ли ненавидите друг друга.
– По-моему, это одно и то же.
– Ты ошибаешься, Дэнни.
– Но плачешь ты, Билли. Подумай об этом.
Нина Брендс. Она стояла возле могилы матери и не чувствовала ничего. Все слезы были выплаканы. Все страсти улеглись. Она хотела заплакать. Хотела показать, что ей больно, но не могла. Бледное, ничего не выражавшее лицо с веснушками вокруг носа.
– Нина, дорогая… – голос матери неделю назад в телефонной трубке. Он выбил Нину из колеи. Заставил выплакать все слезы. Она хотела прилететь из Нью-Джерси первым же рейсом. – Нет, Нина. Не нужно.
– О чем ты говоришь?!
– Запомни меня такой, какой я была.
– Я уже собираю вещи.
– Обещай, что не сделаешь этого.
– Но…
– Скоро все закончится, Нина. И не говори отцу, что я звонила тебе. Пусть это будет нашей маленькой тайной…
И вот теперь от боли остались лишь угли, лишь пепел. И теплый ветер развеивал его над поляной красных кивающих маков, унося в алый закат. Нине Брендс было двадцать пять лет, из которых двадцать три года ее любовь принадлежала матери, и лишь только рождение Сью перераспределило эти роли.
– Вылитая Марджи, – сказала Ивона, наблюдая за радостью Сью, увидевшей рыжую белку.
Ребенок смеялся и хлопал в ладоши, скрашивая мрачность похоронной процессии.
