Децим не мог понять, почему Гней Алким так долго смотрит на луну. Что там, на ее лике? Ведь это время прекрасно можно было бы употребить на что-нибудь дельное – поточить меч или отремонтировать башмаки. Для воина Гней немножко нежен. Что его потянуло сюда? Неужели он не мог откупиться? Солдатская жизнь такая: если ты служишь – служи, если просто проводишь время – уходи домой, под тунику своей жены или матери и не лезь в бой.
– Послушай, Гней, – говорит центурион.
Гней Алким поворачивает к нему лицо, полное тревоги.
– Что там на небе? – Децим вот-вот расхохочется.
– На небе? Луна.
– А еще?
– Небо.
– А еще?
Гней молчит. Кто его знает, что там, на небе? Греки утверждают – эфир. Один философ с Сицилии уверял, что там – кристалл. Хрустальный свод.
– Я спрашиваю неспроста, – продолжал центурион. – Целый час ты глядишь наверх. А может, больше. И вид у тебя грустный… Меня подмывало послать тебя на копку рва, чтобы ты не бездельничал понапрасну.
– Думал, – признался Гней. – Думал и грустил.
– Думал? – Центурион расхохотался. – Грустил? О чем же? Что это за нежности такие: думал! А что же, в таком случае, будут делать Сулла или Фронтан?
Гнею показалось, что Децим шутит. Но ничего подобного: центурион был вполне серьезен. Он говорил искренне: в самом деле, что делать Сулле, если будет думать каждый солдат?
– Даже я, – важно сказал Децим, – не разрешаю себе такой роскоши. У нас есть кому думать! Если спит Сулла – думает Фронтан, если спит Фронтан – думает Руф. Если уснул весь лагерь, а ты стоишь на часах, то и в этом случае не следует тебе думать. Найдется начальник, который возьмет на себя труд и станет думать за тебя.
Теперь пришел черед удивиться Гнею.
– Ты все это взаправду? – спросил он Децима.
– Как ты можешь в этом сомневаться?! Римский легионер говорит только правду!
Гней Алким, казалось, знал своего центуриона. Но, по-видимому, не столь уж глубоко. Между тем Децим тщательно вытер меч льняной тряпкой и осторожно вложил в ножны. Он это проделал с большим чувством, с большой любовью к этому холодному металлу. В эту минуту не думал ни о чем и ни о ком.
– Я нашел некий камень на берегу речушки, которую переходил вброд, – сказал Децим. – Это было вчера. Я сказал себе: «Вот прекрасное точило, которое придаст твоему мечу вид зеркала и остроту самого острого ножа гладиатора». Я вернулся на несколько шагов назад и поднял этот камень. Вот он!
Децим показал Гнею серый, продолговатый камень, а потом осторожно спрятал его в мешочек, точно это был слиток золота.
Децим поучал:
– Если каждый день посвящать часок чистке и точке меча, то будешь обладателем лучшего в мире оружия. Такой меч будет служить всю жизнь.
– А если два?
– Что – два?
– Я говорю, если два часа кряду чистить и точить меч? – Гней спрашивал весьма серьезно, то есть настолько серьезно, что центурион даже растрогался.
– Это было бы просто здорово! – сказал он горячо. – Представляешь себе? – встал утром, наточил меч, позавтракал. Сел ты обедать, а предварительно поточил меч, покрыл его тонким слоем масла и вытер клочком шерсти или куском шерстяной ткани. Уверяю тебя: ты себя почувствуешь счастливейшим в мире человеком!
Гней внимательно слушал Децима. Он спросил:
– Тебе это удается?
– Нет, – Децим сокрушенно вздохнул. – Тебя дергают со всех сторон: и туда сбегай, и за тем присмотри, и в полководческую палатку сходи, да на претории побудь, да не забудь за часовыми приглядеть. Где тут возьмешь два часа?!
– Да, это не жизнь, Децим. Ты человек слишком занятой.
