— Бергроув, — стал трясти своего спутника Боб.
— Ч-ч-что? — пьяно отозвался Бергроув. Но похоже, пощечина что-то расшевелила в нем. Он поднял голову. На миг Боб испугался, что его приятеля сейчас стошнит, но пьяница вдруг протрезвел: — Боб... я тебе г-говорил... как сильно не-енавижу твоего... лю-убимого Полти? А зна-аешь ли ты, что до тех пор, по-ока я с н-ним не встретился, я был... са-амым завидным же-енихом в Варби?
Боб это отлично знал.
— Ну и... все говорили, что у-у меня впереди... блестящее будущее... Роскошный дом... Прекрасная партия... Должность при дворе... Верно, мой папаша... нажил состояние... на торговле, но уж если кому из моего сословия... и суждено было стать дворянином... то уж, конечно, Жаку Бергроуву! А теперь полюбуйся на меня, Боб! Во всем виноват твой дружок! Этот змей уничтожил меня, а почему? Я тебе скажу почему. Он мне завидует, этот ублюдок-солдафон, потому что знает: как бы он ни пыжился, он ни за что не станет... по-настоящему светским мужчиной, как старина Жак! — Тут опустившийся модник поднял кубок, расплескал половину браги и перед тем, как погрузиться в пьяное бесчувствие, прохрипел: — За майора Полтисса Вильдропа... да сгниет он в Царстве Небытия!
— Бергроув... ой, ладно!
Боб сидел и дрожал от страха — словно никогда в жизни не слышал более страшного богохульства. Он рассеянно опрокинул свой кубок, попросил еще и снова выпил — залпом. Его глотку обожгло огнем.
Тем временем завсегдатаи «Полумесяца» хохотом, топотом и свистом встретили появившихся в забегаловке подвыпивших шлюх. То были уличные кокетки самого низкого пошиба, и все же на фоне безобразия, окружавшего их, выглядели просто божественными видениями. Пьяницы тут же завели нестройную скабрезную песню.
Боб неприязненно поежился. В тусклом свете горящих в масляных плошках фитилей он видел, как чернеют обломанные зубы в открывавшихся и закрывавшихся ртах поющих. Даже мелодия песни казалась ему непристойной. Помимо всего прочего, ему жутко хотелось помочиться, и он, терзаемый смущением, пытался решить, удастся ли ему сделать это, не вставая из-за стола.
Хор пьяниц умолк, на смену ему зазвучал хохот, шлепки, звон монет. Только теперь Боб заметил жирного толстяка, который вошел в забегаловку вместе со шлюхами и теперь распоряжался — подталкивал девиц перед собой. «О нет!» — в отчаянии подумал Боб. Он ненавидел отвратительного сводника, но и побаивался его. Если бы он мог незаметно ускользнуть, он бы непременно так и сделал, но теперь он снова попросил браги, нервно заглотнул ее и рухнул на стул. Горло жгло огнем. Боб думал только о том, как бы скорее помочиться.
У него жутко кружилась голова, перед глазами все поплыло.
Что это был за свет?
Ката в конце концов опустилась на мягкий диван и заснула, но сон ее был подобен трансу. Открыв глаза, она заметила, что в покоях принцессы Бела Доны произошли кое-какие изменения. Дело было не только в том, что теперь на мебели и коврах лежали не солнечные, а лунные полосы, и даже не в том, что принцесса, которую раньше Ката не смогла разыскать, теперь стояла, понуро покачиваясь, между зеркалами. Нет, изменились сами зеркала. Все полотнища тонкой ткани теперь упали с них и лежали на полу, и из каждого зеркала струилось колеблющееся, неземное сияние. Принцесса стонала и раскачивалась, сжав пальцами виски.
— Принцесса!
Ката нахмурилась. Она осторожно сжала в руке цепь, что тянулась от наручников на ее запястьях. Странный свет наполнил ее страхом, когда она шагнула в круг, замкнутый зеркалами. И вот тут она увидела, что это не просто свет: в зеркалах двигались странные видения. Ката разжала пальцы, и цепь упала на ковер. Несколько мгновений взгляд девушки скользил от одного зеркала к другому. Зачарованно замерев, она смотрела на прекрасный сад, на деревья, ветви которых отяжелили сотни ярких цветов. В другом зеркале она увидела роскошный дворец, стены которого были украшены узорчатой резьбой. В третьем — вытянутый прямоугольник глубокого пруда, в котором отражалось небо, и при этом, что странно, утро мгновенно сменялось днем, день — вечером, а вечер — лунной ночью. В следующем зеркале Ката увидела принцессу, стремительно идущую по саду, а потом — принцессу за столом на пиршестве, а потом — принцессу, которая ласкала собаку, шерсть которой была окрашена разноцветными полосками — лиловыми, зелеными, алыми, синими и золотыми.
