Амеда бегом бросилась к кухне, не думая о том, что Фаха Эджо пошел за ней, а стало быть, мог стать свидетелем странного и страшного зрелища, которое сейчас разыгрывалось в трапезной.
Амеда и сама не понимала, почему она так напугана, но не решилась открыто войти в трапезную, а пробралась тайком и спряталась за спинами притихших постояльцев. Выбрав местечко поудобнее, она стала смотреть за происходящим в просвет между двумя высокими тюрбанами. В трапезной царила затравленная тишина. Кто-то закрыл ставни. На возвышении горел факел, и его пламя отражалось в сверкающих глазах Черного Всадника. Свет также выхватывал из мрака строптиво поджатые губы матери-Маданы и фигуру старика, стоявшего перед странным гостем и хозяйкой караван-сарая. На старике был плащ, расшитый звездами. Вытянув руки перед собой и запрокинув голову, отец Амеды медленно поворачивался по кругу, выводя странный напев высоким дребезжащим голосом.
Но вот старик замер в неподвижности. Не сводя глаз с факела, он завел песню. Песня была тревожная, беспокойная. От ее звучания у Амеды кровь вскипела в жилах и по коже побежали мурашки. Девочке стало страшно — так страшно, что и не высказать. Почему-то ей показалось, что слова песни ей знакомы, хотя она могла бы поклясться, что никогда прежде этой песни не слышала.
Песня отзвучала. Затем в полной тишине Эвитам долго вглядывался в пламя, а Всадник и мать-Мадана не спускали глаз с Эвитама. Все, кто был в трапезной, затаили дыхание — торговцы, разносчики, солдаты-наемники. Батраки думать забыли о заработках. Все, широко раскрыв глаза, наблюдали за странным зрелищем.
Что же скажет Эвитам? Он не шевелился. Только руки его непроизвольно подрагивали да покачивался плащ, расшитый звездами.
А потом... потом старик вдруг рухнул на пол с закрытыми глазами и начал корчиться в судорогах.
— Отец! — вырвалось у Амеды. Она была готова броситься к старику, но кто-то схватил ее за руку.
— Дура! Ты что, прорицателей раньше не видала? — прозвучал горячечный шепот.
Это был Фаха Эджо. Юноша-метис пробрался-таки в темный угол, но Амеда не слишком удивилась, обнаружив, что он здесь.
— Что значит — «прорицатель»?
— Сорванец, ты что же, ничегошеньки не знаешь про своего папашу?
— Этот плащ... Он мне строго-настрого запрещал наряжаться в него... и сам он его прежде никогда не надевал!
— Никогда, говоришь? Ну, значит, тут какая-то тайна, сорванец!
Они бы могли еще препираться, но тут Амеда снова ахнула. Черный Всадник спрыгнул с возвышения и устремил безжалостный взгляд на старика, со стонами корчившегося на выложенном холодными каменными плитами полу.
— Что такое, старик? — требовательно вопросил Всадник. — Хватит притворяться! Что ты увидел?
Эвитам медленно поднял голову, отвел ладони от глаз и произнес единственное слово:
— Нет.
— Нет? — Всадник резко обернулся и одарил возмущенным взглядом мать-Мадану. — Женщина, что это за шутки? Он что-нибудь умеет, этот старикашка, или он ничего не умеет?
Хозяйка заквохтала:
— О, господин, ну, конечно, умеет! Он все умеет! Прорицатель Эвитам знаменит в этих краях — так же знаменит, как мой караван-сарай! — Она неуклюже спустилась с возвышения и устремилась к Всаднику. Заломив руки, она заискивающе улыбнулась и принялась лопотать: — Ты же должен понимать, господин... — старуха придумывала на ходу, — что такое глубокое прорицание требует жертв. Ведь то, что Эвитам, мой прорицатель, лишился чувств, говорит лишь о том, как силен его дар! Ну, Эвитам, тебе уже лучше? Силы возвращаются к тебе? Будь умницей и скажи-ка нашему дорогому гостю, что ты увидел, ну?
Но старик снова затравленно пробормотал в ответ:
— Нет.
Всадник с трудом сдерживал нетерпение, да и мать-Мадана тоже.
Всадник сердито топнул, быстро обвел взглядом всех зевак, сдвинул черные брови — впечатление было такое, будто он решил, что все тут сговорились против него и теперь тайком над ним насмехаются. Глаза его угрожающе сверкнули. Матери-Мадане впервые за вечер стало по-настоящему страшно.
— Эвитам! Скажи этому человеку, что ты знаешь!
— Ха! — презрительно запрокинул голову Всадник. — Он ничего не умеет! Просто шарлатан!
