— О нет, как раз очень даже надежно! — горячо возразил калиф. — В конце концов, кто дерзнет обидеть Всадника? Ну, разве что только эта злобная тварь из караван-сарая... Подумать только — как на моей земле могло родиться существо, которым владеют такие порочные мысли! Какой позор! Какой стыд! Хасем, сумеем ли мы когда-нибудь пережить этот стыд? Гм... Наверное, все же сумеем.
Калиф сунул в рот крупный финик, и только потом понял, что фрукт, пожалуй, слишком велик. Его щеки раздулись, когда он стал пережевывать финик; но вот брови калифа сошлись на переносице, и он задумчиво продолжал разглагольствовать в промежутках между сосредоточенным жеванием:
— Хасем, очень тебя прошу, постарайся, чтобы на этот раз придворные палачи постарались на славу и чтобы писари все описали в точности как было. А то в последний раз казнь была обрисована как-то... вяло. Пожалуй, стоит начать с кастрации, затем уместно будет перейти к бичеванию, а уж затем — к четвертованию. По-моему, такой порядок будет самым правильным. Не стоит ли отрубать мерзавцу конечности одну за другой — что скажешь, Хасем? А то, если отрубать все сразу — как-то скучно становится, верно?
— Воистину так, о мой повелитель, — кивнул визирь. — Но относительно кастрации... в данном случае я бы возразил. Мне кажется, что она не совсем уместна.
— Не совсем уместна? За убийство Всадника?
Визирь мог бы снова просто улыбнуться, но вместо этого задумчиво проговорил:
— Практика показывает, что после публичных кастраций резко снижается число желающих стать евнухами. Люди начинают смотреть на кастрацию как на наказание. Господин мой и повелитель, давайте не будем забывать о том, что ваша прекрасная дочь должна будет затем появиться на балконе. А толпа простолюдинов удовлетворится и тем, что преступник будет наказан милосерднее — самую малость милосерднее — при том, что затем ей будет обещано зрелище, от которого она испытает истинный экстаз.
— Экстаз, говоришь? Хасем, послушать тебя — так получается, будто мы готовы отдать мою дочь на радость толпе!
— Но, господин мой и повелитель, в каком-то смысле это так и есть!
— Что ты такое говоришь!
— Прошу извинить меня, — с любопытством вмешался Раджал, — но я не знал о том, что... ваше высочество имеет счастье являться отцом прекрасной дочери!
Глаза лорда Эмпстера под маской сверкнули — пожалуй, осуждающе. Калиф многозначительно вздернул брови — словно бы для того, чтобы намекнуть, что, невзирая на показную дурашливость, на самом деле он человек, который при случае может быть и умным, и умеющим держать язык за зубами. Вместо калифа заговорил Хасем. Неужто могло так случиться, что слухи о необычайной красоте Мерцающей Принцессы не достигли пределов Эджландии? Неужто подопечный лорда Эмпстера так-таки ничего не ведал о самой восхитительной из драгоценностей Куатани?
— Д-драгоценностей? — пробормотал Раджал и сглотнул подступивший к горлу ком. Его рука невольно метнулась к груди, пальцы нащупали под тканью туники кожаный мешочек с кристаллом Короса. Может быть, все дело было в джарвеле, но почему-то у Раджала неожиданно мелькнула мысль о том, что вот-вот должна появиться догадка, пусть и самая туманная, от которой зависели дальнейшие испытания. Эта догадка должна была помочь! Эх, если бы только Джем был сейчас здесь!
Но, похоже, на уме у визиря никаких догадок и намеков не было.
— Эмпстер-лорд, — как ни в чем не бывало продолжал он, — в нашей стране существует обычай, именуемый Откровением Повелителя. Он заключается в том, что, когда бы калиф ни появлялся перед своими подданными, он непременно показывает им свое самое драгоценное сокровище в обличье прекрасной девушки. Она встает перед вожделенно замершей толпой народа без чадры, в самых легких из одежд, и тогда взирающими на нее женщинами овладевает жгучая зависть, а мужчинами — неистребимое желание. В прошедшие времена былые калифы порой выставляли напоказ ту или иную из новых наложниц либо какую-то из новоприобретенных на невольничьем рынке рабынь. Как бы то ни было, всякий раз положено было показывать народу новую женщину, но толпа всегда отвечала на это зрелище одинаково — встречала женщину восторженными воплями, в которых восторг смешивался со страстью.
— Варварство, сущее варварство, — с неожиданным чувством заметил калиф.
— Воистину так, — кивнул визирь, — однако сие зрелище являло собой могущественный символ, о мой господин и повелитель. Символ вашей мужской силы.
— Моей мужской силы?! Право же, Хасем...
— Силы калифов, я хотел сказать. То есть зрелище означало бы именно это, если бы вы...
Глаза, глядящие из-под бронзовой маски, пробежались взглядом по гостям. Голос визиря звучал льстиво, но Раджал почувствовал, что разгадка близка. Откуда у него появилось такое ощущение, он и сам бы не мог сказать, но им вдруг овладело сильнейшее волнение. Он кашлянул и улыбнулся, снова ощутив на себе пристальные взгляды людей в синих масках.
А визирь продолжал:
