— Наше понимание реальности весьма различно, и все же я хотела бы указать тебе на некоторые вполне реальные обстоятельства, которые ты, сиятельная, предпочла упустить из виду. Несомненно, например, что гочаллон НирДхар, который старше меня на сорок лет — больной, развратный, отвратительный старый урод…
— Что еще за глупости?
— Мерзкий, и, как говорят, предающийся противоестественным…
— Не обманывает ли меня слух? Ты жалуешься, что он тебе
— И восемь его прежних жен умерли при неприятных обстоятельствах…
— Пустые россказни бездельников!
— И мне что-то не хочется оказаться девятой, — закончила Джатонди.
— Тебе не хочется! Ты рассуждаешь как глупое избалованное дитя. Кто думает о твоих желаниях?! Забудь о себялюбии и вспомни об ответственности. Вспомни свой долг перед Кандерулом, перед твоей гочаллой и матерью.
— Я не обязана принимать бессмысленное мученичество!
— Твой долг, долг гочанны Кандерула — безусловное повиновение. Твой долг — быть готовой к самопожертвованию ради своей страны.
Руки Ксандуниссы стискивали ручки кресла, на лбу жгутами вздулись вены. Джатонди, заметив эти тревожные признаки, взяла себя в руки и отвечала:
— Я готова броситься в пылающий костер, и бросилась бы с радостью, если бы думала, что мои муки и смерть послужат Кандерулу. Я бы радовалась даже в тлетворных объятиях НирДхара, если бы это могло послужить Кандерулу. Но, гочалла, я не верю, что наша страна выиграет от этого. Согласна, лучше уж НирДхар, чем ВайПрадхи. И все же… — она заметила, как прерывисто вздохнула гочалла, но заставила себя продолжать: —…и все же вонарцы, при всей их жадности и заносчивости, по крайней мере позволяют нам сохранять свое имя. Под властью Вонара мы остаемся народом Кандерула. Поглощенные Дархалом, Мы превратимся в провинцию. К тому же древние законы Дархала жестоки и мстительны, а кодекс вонарской республики справедлив и разумен, его стоит изучить. Кроме того, изобретательный ум людей запада принес нам немало полезного в медицине, механике, познакомил нас с чудесами науки, принес новшества в земледелии, общий прогресс…
— Ты это так называешь!
— И по правде сказать, если уж нам приходится покоряться — а это, кажется, пока неизбежно — так, по-моему, вонарцы лучшие господа, чем дархальские воины НирДхара.
Ну вот, это сказано.
Было ли обязательно говорить это?
Да, решила Джатонди.
— Не тебе решать! — Ксандунисса пыталась сдержать гнев, но тщетно. — Здесь правлю я, и мне решать судьбу моего народа. Мне одной! И говорю тебе, с вонарской чумой должно быть покончено. Как можешь ты думать иначе? Как можешь ты, авескийка из касты Лучезарных, гочанна Кандерула, призванная служить своему народу, колебаться хоть миг? Не понимаю!
— Я рада служить своему народу. Я готова сделать для Кандерула все, что в моих силах.
— В конце концов, ты моя дочь. Ты сделаешь, как я велю.
— Нет, мать, не сделаю.
— Я тебя не слышу!
— Я сказала, что не сделаю этого. — Раскаленное добела молчание. Затем гочалла проговорила:
— Ты исполнить приказ своей повелительницы. Тут не о чем говорить.
— Так не будем говорить об этом. — Сейчас Джатонди ненавидела себя.
Мать ненавидела ее не меньше.
— Тебя нет в моем мире, — выговорила Ксандунисса натянутым как струна голосом. — Тебя нет в моем мире, тебя нет в Кандеруле. У тебя нет дома, нет семьи. Ты — ничто. Слышишь? Ничто. Ты не существуешь.
— Прошу тебя, выслушай, мама…
— Не называй меня так. Я не мать тебе, у тебя нет матери.
— Сиятельная, выслушай меня. Молю тебя, подумай, Вонарцы…
— Твои хозяева! Ты училась в их проклятой стране, и они отравили твою кровь. Теперь ты их рабыня, их послушная сука! Да, ты принадлежишь им! — Гочалла забыла о достоинстве и сдержанности. Ее лицо исказилось, голос сорвался на хриплый крик. — Ты вся — их. В тебе не осталось ничего моего — я презираю тебя! Ты — позор Лучезарных, ты недостойна волшебного наследия Ширардира, которое я думала когда-нибудь передать тебе! Ты недостойна стать женой гочалонна НирДхара, он слишком высок для тебя! Ты низкая, подлая! Ты Безымянная… да-да, Безымянная.
— Гочалла, прошу тебя, тебе станет плохо…
— Мне плохо от вони, исходящей от Безымянной! Убирайся с глаз моих, позволь мне не видеть твоего лица, не слышать голоса! Изменница, оставь меня! Уходи, пока я не приказала прогнать тебя кнутом!
Джатонди низко поклонилась и, пятясь, вышла из зала для аудиенций. Ее лицо хранило почтительное выражение, но сердце бешено стучало. Выбравшись из покоев гочаллы, она поспешила вернуться к себе. Мать всегда гневалась без удержу. Пока она не остынет, нечего и надеяться на разумный разговор. Да и угрозы ее были далеко не пустыми. Сейчас она вполне способна была приказать Паро высечь непослушную гочанну. И Паро бы повиновался.
Глаза матери… какое презрение и ненависть горели в них.
Джатонди заметила, что у нее дрожат руки.
Конечно, она не думает всего того, что сказала. Это говорил ее гнев. У матери страстная душа. Конечно, она успокоится, но пока лучше держаться от нее подальше. В огромном дворце с бесчисленными переходами это нетрудно.
