Тонкие пальцы с желтыми, вспученными ногтями обхватили бортик кровати. Старуха захрипела и улыбнулась, безумно оскалив черные, источенные зубы. Пес зарычал еще громче. Наклонив голову, Адна не сводила с меня глаз. Будто разглядывала.
– Вашей псине не помешал бы намордник, – сказал охотник и тихо добавил: – Да и вам тоже. С такими зубами…
– А! – опять вскрикнула Адна и медленно перевалилась через бортик кровати, сползла на пол.
Будто паук. Или змея. Она была в сером вретище, сквозь которое проглядывало пепельное тело. Только сейчас я заметил, что ее ноги скованы металлическими кольцами, от которых к полу тянулась ржавая цепь. Собака тоже была на привязи.
– Тебе бы, мать, выйти, что ли, воздухом подышать. – Громбакх тоже увидел цепь и сразу осмелел.
Старуха не то простонала, не то усмехнулась и тихо, едва приоткрывая рот, пропела:
Спина к спине, идем вдвоем.
С тобой мы вглубь себя войдем.
Мы с охотником шаг за шагом наконец приблизились к Миалинте и по короткому коридору вошли в другое помещение. За спиной, позвякивая цепью, старуха обезумевшим, радостным голосом провозгласила:
– Теперь я знаю твое имя! Знаю!
Дальше она сбилась на бормотание, разбирать которое у меня не было никакого желания.
Тенуин остался снаружи, возле открытой двери.
Вторая каморка оказалась чуть более просторной и светлой. С потолка свисали сразу два травяных светильника. Кроме того, на столе в дальнем углу горело несколько свечей. Там сидел мужчина. В серой залатанной хламиде, с перепачканными руками, он весь сжался, вдавился в земляную стену, будто хотел слиться с ней и стать незаметным. Наш приход его явно напугал.
– Это вы… – пролепетал он с облегчением.
– Да, Сит, это я.
– Хорошо. – Мужчина подобострастно кивнул и тут же возвратился к прерванному занятию.
Наше присутствие, кажется, его больше не волновало. Он принялся бережно крутить в руках начатую деревянную поделку: срезать, выковыривать все лишнее. Подносил ее к свечам, осматривал, затем вновь принимался обрабатывать коротким лезвием, с широкого конца обмотанным тряпкой. Перед ним стояли чаши с красителями. Как я понял, Сит делал игрушки.
В этой комнате, в отличие от той, где жила старуха, стены были не такими ровными, бугрились крепкими скальными выходами. Некоторые камни были отесаны и приспособлены в качестве стула или полки. Под потолком виднелась деревянная сетка отдушины. Низкий проход справа уводил в темную земляную глубь.
Миалинта положила мне руку на плечо и увлекла вперед, к столу. Пододвинула угловатый, но крепко сбитый табурет. Попросила сесть.
– Сколько чести, – пробурчал сзади Громбакх. – На приеме у властелина грязных горшков.
– Сит, – ровным, спокойным голосом сказала дочь наместника, – расскажи моему другу историю.
– Историю? – Мужчина отвлекся от поделки.
– Ту самую. О поэте, который мечтал уехать в Вер-Гориндор.
– Зачем вы… – начал было я.
Но Миалинта меня перебила:
– Просто выслушай.
– Да… – Сит слабо хихикнул. Протер предплечьем перепачканный в краске лоб. – Это я могу. Сит хорошо рассказывает.
Услышав, что мужчина говорит о себе в третьем лице, охотник пробормотал:
– Славная семейка.
Дочь наместника с неодобрением покосилась на него, но промолчала.
Сгорбившись, высматривая в поделке какой-то важный недостаток и пытаясь подрезать его кончиком лезвия, Сит с улыбкой говорил. В его глазах не угадывалось безумия, но все слова он произносил как-то округло, излишне мягко, с придыханием:
– В Багульдине жил молодой поэт. Жил хорошо. У него была добрая жена. В его небольшой уютный дом на улице Адельвита часто приходили друзья. И все же он страдал. Потому что свои стихи мог писать только в одиночестве. Макал перо в свою грусть – как в чернильницу – и творил. В любимой семье ему было хорошо, но чернильница пересыхала. В радости стихи получались сухими, ломкими. Он разрывался, не зная, какую участь выбрать. Стать счастливым отцом или уйти в скитания, жить в печали, на дороге, но писать прекрасные баллады. Он не мог отказаться от жены, но и без поэзии жить не хотел. Это были горькие терзания. Днем он улыбался, а ночью в тайне ото всех плакал над клочками исписанной бумаги.
Сит, улыбнувшись, отложил лезвие. Он окончил поделку и теперь в последний раз осматривал ее перед свечой. Это была фигурка девочки с длинными, оплетающими все тело вьющимися волосами. На полках слева стояли десятки точно таких, только раскрашенных девочек.
– Ты, кажется, забыл вырезать глаза, – заметил я.
– Нет, Сит не забыл. Глаза нужно нарисовать. И все будут думать, что она видит.
– Ты не хочешь, чтобы она видела?
– Сит не хочет, – качнул головой мужчина.
– Что случилось, когда в Багульдин приехали кочевники? – спросила Миалинта.
Сит кивнул. Улыбнувшись, вернулся к рассказу:
