Там, в чёрном кафтане и в окружении воронов, стояла Морана с грозным лицом и смоляными волосами, развивающимися на ветру. Взмахнула она рукой, и время для людей остановилось.
— Вот оно что! — яростно прошипела дева, ближе к Леле подходя. — Что же ты делаешь, сестрица? Неужели думаешь, что коль одну девочку спасёшь, так смерть и зима навсегда исчезнут? Иль представление это устроено было, чтоб люди узрели, как Хозяйка Зимы выглядит? Думаешь, они почитать тебя больше станут, если узрят меня? Возомнила, что, если чучело сожжёшь, зима прекратится? Морозы отступят? Или ход жизни изменится, всем вечность даруя? Наивна ты, Леля.
Пристально девица в облике старухи глядела и не вытерпела наконец: лик свой истинный вернула и предстала пред Мораной в свете ярком.
— Чучело сжечь велела, точно я колдунья какая-то, — продолжила Пряха. — А отчего ж не сказала, что это я судьбы их пряду и все нити в своих руках держу? Почему же смолчала, что это по моей воле снега ложатся и ветра дуют злые? Почто не молвила, что ведьма на самом деле свирепа и ужасна в гневе своём и всю деревню за секунду изведёт, серпом единожды взмахнув? Я ведь чудище, нутром уродливое. И нет у меня иного предназначения, кроме как убивать всех, в Навь уводить себе на радость. Однако спасибо, услужила. Теперь на века сохранится обряд сей, и будут люди наивно думать, что так от меня избавиться смогут.
Молчала Леля, слов не находя и не решаясь гневной тирады прервать. Совесть в душе взыграла, и нехорошо так стало от глупости содеянной, однако исправить уж ничего не могла.
— Нарядилась в старуху, запудрила головы, девочку спасти хотела, надеждой ложной её и семью одарила, а они ведь смирились уже, — ткнула Морана на дом, где Смиляна лежала. — Полагаешь, ежель блинами накормишь один раз, так я её не найду и в Навь не заберу? Но ты ведь не подумала на сей раз о людях, верно? Собственные планы голову вскружили, и забылась ты.
Стушевалась Леля: знала она, что у Смиляны жизнь короткая, что судьба её на пороге стояла и скорбь в спину дышала. Должна была девочка сегодня умереть, но собственные планы верх взяли и задурманили голову светлую. Спасти Смиляну хотела, смерть отсрочить обещала, да только не смогла.
— Так ты ещё историю придумала, людей обманула знатно и чего ради? — продолжила Морана. — Чучело поможет, значит, — хмыкнула дева, в глазах лёд сверкнул. — Хотела быть ласковой и доброй для всех, одначе не бывает так, — проговорила она. — В их глазах, — кивнула на толпу, — я страшная и грозная, правда. Но даже зиме радоваться люд умудряется.
— Но ты смерть несёшь, Мара, — тихонько обратилась Леля к сестрице именем, коим только матушка её так величала.
Оскалилась Морана, точно пощёчину получила.
— Не смей так называть меня после того, что натворила! — грозно рявкнула она. — Смерть Смиляны предрешена была, но ты вмешалась, поселила в сердца людей мысль, что, если чучело сжечь, так уйдёт зима, а вместе с ней боль, печаль и смерть. Глупая! Ничего за все свои века ты так и не поняла! Запомни же, что от тебя и Берегини начало жизни идёт, но конец я одна в себе храню и смиренно несу.
Молча слушала её Леля, поражаясь гневу. Подбежала она к сестре, обнять хотела, но тут же отскочила — холодом обожглась.
— Я не желала себе такой участи, сестра! Но я готова исполнять свои обязанности исправно, коль таков завет высших сил. Будь же и ты добра подчиниться. Окружай теплом и любовью людей и всех кого хочешь, но больше никогда не смей переходить мне дорогу, — вмиг сверкнул серп серебряный в руке Мораны, и оборвалась жизнь Смиляны. — Запомни, Леля, никто от судьбы своей сбежать не в силах, даже если ты помогать станешь.
Молвила Морана и растворилась в пространстве, ход времени возвращая. Сорвалась с места Леля и вбежала в дом, падая на колени перед мёртвой девочкой. Зарыдала она, прижимая тело Смиляны к груди. Тут в дом и мать, и все жители подоспели. Скорбь деревню накрыла. Винили во всём старуху-знахарку, коей Леля всё ещё им виделась.
— Не спасло твоё чучелко девку, — проговорил кто-то.
— Однако ж научила нас матушка обряду: ежель в следующий раз ведьма объявится, то будем начеку, — прошептал другой, шапку снимая.
Ни слова Леля не обронила. Обида в душе взыграла, да только на кого злиться не знала. Как схоронили Смиляну, так исчезла она и долго-долго не желала в Явь приходить. Но память людская сильной оказалась: как и предсказала Морана, обряд диковинный с блинами и чучелом на века сохранился.
— Не сможете вы так ни зиму изгнать, ни от судьбы убежать, — размышляла Леля всякий раз, когда на масленицу глядела и слёзы украдкой утирала.
С той поры не видела она больше Мары милой, хоть и искала встреч. Дорога в Навь была закрыта для Лели, а Яви Морана избегала, бураном укрываясь. Слала Леля письма, прощения просила, уговаривала Берегиню поговорить с Хозяйкой Зимы, но отвечала ей только тишина. Рану сильную Дева-Весна нанесла, и не желала Морана слушать извинений, считая, что ссора их навсегда разъединила и лишний раз показала, где зло и добро обитают.
***
