С огромным усилием я поднес холодные каменные ладони к лицу и, как в пещеру, спрятался в них, словно в моих силах было сбежать от этих страшных откровений. Но это было детской уловкой. Кошмарная правда оставалась со мной.
– Господи.
– У нас была бы жизнь, – сказала она. Теперь она всхлипывала открыто, поняв, что я никогда не пойду на эту кошмарную сделку, которую заключила она сама. – Вместе… жизнь… как это было всю эту неделю… даже лучше… куда лучше… мы против всего мира, в безопасности, в полной безопасности. А гоблины не только гарантируют мою безопасность в обмен на информацию, которой я их снабжаю. Они гарантируют мне и успех. Я для них очень ценна. Потому что, как я говорила, многие из тех, кто видит гоблинов, в конце концов оказываются либо в психушке, либо на ярмарке. Так что… так что у меня превосходная позиция, чтобы… ну, чтобы выявлять как можно больше ведунов вроде нас с тобой. Поэтому гоблины помогают мне также и продвинуться. Как… они планировали несчастный случай в павильоне электромобилей…
– А я предотвратил его, – холодно сказал я.
Она была удивлена.
– О! Да. Я должна была догадаться, что это сделал ты. Но, понимаешь… идея была такая, что, когда произойдет несчастный случай, покалеченный простак подаст в суд на Хэла Дорси, того типа, который владеет павильоном, и у того будут финансовые трудности, штрафы и все остальное, и я смогу выкупить у него павильон за хорошую цену и приобрету по сходной цене новую концессию. О черт. Пожалуйста. Пожалуйста, выслушай меня. Я знаю, что ты сейчас думаешь. Это все звучит так… так холодно.
На самом деле, хотя слезы ручьями текли у нее по лицу, хотя я в жизни не видел никого несчастнее ее в этот момент, она и в самом деле казалась холодной, до горечи холодной.
– Но, Слим, ты пойми, что с этим Хэлом Дорси. Это же ублюдок, правда, злобный сукин сын, и никто не любит его, потому что он сволочь и наживается на других, и черт меня подери, если мне будет жаль разорить его.
Хоть я и не хотел смотреть на нее, я взглянул. Хоть я и не хотел говорить с ней, я заговорил:
– Есть ли разница между пыткой, которую затевают гоблины, и пыткой, которую им преподносишь ты?
– Я же тебе сказала, Хэл Дорси…
Я возвысил голос:
– Есть ли разница между поведением такого типа, как Эбнер Кэди, и тем, как ты предаешь свой же род?
Она всхлипывала.
– Я только хотела быть… в безопасности. Впервые за всю свою жизнь – один раз – я хотела быть в безопасности.
Я и любил и ненавидел ее, жалел и презирал. Я хотел разделить с ней свою жизнь, хотел сильнее, чем когда-либо, но знал, что не продам ни совесть, ни первородство из-за нее. Думая о том, что она поведала мне про Эбнера Кэди, про свою тупоумную мать, представляя себе кошмар ее детства, осознавая, сколь велики ее обоснованные жалобы на род человеческий и сколь мало должна она обществу, я мог понять, как она могла решиться сотрудничать с гоблинами. Я мог понять и почти мог простить, но не мог согласиться с тем, что это было правильно. В тот странный момент мои чувства по отношению к ней были так сложны, представляли собой такой тугой клубок спутанных эмоций, что у меня возникло неведомое мне прежде желание покончить жизнь самоубийством, столь живое и острое, что я заплакал и понял, что это, должно быть, сродни тому желанию смерти, что преследовало ее каждый день в ее жизни. Я понимал, почему она рассуждала о ядерной войне с таким вдохновением и поэтичностью, когда мы были вместе на чертовом колесе в воскресенье. При такой ноше страшного знания, которую несла она, полное уничтожение Эбнеров Кэди, гоблинов и всей этой грязной цивилизации должно было порой казаться ей поразительно, восхитительно освобождающей и освежающей возможностью.
Я сказал:
– Ты заключила сделку с дьяволом.
– Если они дьяволы, значит, мы боги, потому что мы создали их, – ответила она.
– Это софистика, – возразил я. – А у нас тут, черт возьми, не диспут.
Она ничего не сказала. Она лишь свернулась клубочком и безудержно всхлипывала.
Мне хотелось встать, отпереть дверь, вылететь на свежий, чистый ночной воздух и убежать, просто бежать и убежать навсегда. Однако моя душа словно тоже обратилась в камень, солидарная с плотью, и этот дополнительный груз лишал меня сил подняться с кресла.
Прошла, наверное, минута, в течение которой никто из нас не мог придумать, что сказать. Наконец я нарушил тишину:
– Ну и что, черт возьми, мы будем делать дальше?
– Ты не заключишь… соглашения? – спросила она.
Я даже не потрудился ответить на этот вопрос.
– Значит… я тебя потеряла, – сказала она.
Я тоже плакал. Она потеряла меня, но и я потерял ее.
Наконец я сказал:
– Ради таких, как я… тех, кто придет сюда… мне бы надо сломать тебе шею прямо сейчас. Но… Господи, помоги мне… я не могу. Не могу. Не могу этого сделать. Так что… я собираю свои вещи и ухожу. На другую ярмарку. Начну все сначала. Мы… забудем…
– Нет, – сказала она. – Слишком поздно.
Я вытер слезы с глаз тыльной стороной ладони.
– Слишком поздно?
– Ты совершил здесь слишком много убийств. Убийства и твоя связь со мной – все это привлекло внимание.
