– Еще бы. – Он медленно потер свой красный нос большим и указательным пальцами руки. – Я, видишь ли, учуял его аккурат в тот момент, как вы открыли дверь внизу и вошли в дом. – Он неожиданно осклабился, гордясь своим необыкновенным даром. – А тогда еще, разнюхивая вас, я сказал себе: «Хортон, эти ребятки непохожи на прочих людей, но это не плохая непохожесть». Нос, он знает.
На полу рядом с креслом Хортона Ворчун издал ворчащий звук, идущий из глубины горла, и его хвост мотнулся туда-сюда по коврику.
Я понял, что необычайная близость этого человека к своей собаке – и собаки к нему – должно быть, связана с тем, что у обоих самым мощным и надежным из пяти чувств был нюх. Странно. Едва лишь эта мысль пришла мне в голову, я увидел, как человек поднял руку с ручки кресла, чтобы протянуть ее к псу и потрепать его, и пес в тот же самый миг поднял свою тяжелую башку, чтобы его погладили, в то самое мгновение, как шевельнулась рука. Как будто собачье желание ласки и намерение человека приласкать собаку каким-то образом распространяли смутные ароматы, которые каждый из них распознавал и на которые отреагировал. Между ними существовала сложная форма телепатической связи, основанной не на передаче мыслей, а на распространении и быстром понимании сложных запахов.
– Ваш запах, – сказал Хортон нам с Райей, – не производил впечатление зла, как в случае с вонью этих… гоблинов. Но он меня не беспокоил, поскольку отличался от всего, что я когда-либо нюхал. А потом вы начали все разузнавать, выведывать у меня информацию, стараясь делать безразличный вид, задавать вопросы об угольной компании «Молния», и это меня не на шутку напугало.
– Почему? – спросила Райа.
– Потому что, – ответил ей Хортон, – с середины пятидесятых, когда компанию выкупили у прежних владельцев и переименовали, все новые работники «Молнии», с которыми я сталкивался – каждый последний работяга, – смердили до небес! За последние семь-восемь лет я решил, что это дурное место – и компания, и шахты эти, – и я гадал, что за чертовщина там творится.
– Вот и мы гадаем, – сказала Райа.
– И собираемся это выяснить, – добавил я.
– В общем, – закончил он, – я опасался, что вы можете представлять для меня опасность, что вы можете замышлять что-нибудь мерзкое по отношению ко мне, так что мой приход сюда и разнюхивание ваших дел были просто актом самозащиты.
Спустившись вниз, мы все вместе приготовили обед, пустив в ход нехитрые продукты, которые у нас имелись, – пожарили яичницу, порезали колбасу, приготовили жаркое и тосты.
Райа забеспокоилась, чем кормить Ворчуна, постоянно облизывающегося, пока кухня наполнялась восхитительными ароматами.
Но Хортон сказал:
– Ну, мы просто дадим ему четвертую тарелку, то же самое, что сами будем есть. Говорят, это вредно для здоровья собаки, если она ест то же, чем питаются люди. Но я всегда его так кормил, и, глядя на него, не скажешь, что ему эта еда пошла во вред. Поглядите на него – да он рысь догонит и обгонит. Дай ему яичницы, колбасы, жаркого – только тоста не надо. Тост для него слишком сухой. Он любит булочки с черникой, яблоком, особенно с голубикой, если в них много ягод и если они хорошо пропитались.
– Жаль, – сказала Райа, явно изумленная. – Булочек-то у нас и нет.
– Тогда он уплетет все остальное, а я, как домой вернемся, побалую его пирожком из овсянки или чем-нибудь еще.
Мы поставили Ворчуну тарелку на пол возле задней двери, а сами сели за столом на кухне.
Снег – по-прежнему кружащийся пышными хлопьями, увеличивающими сугробы лишь на доли дюйма в час, – кругами сыпался из темноты и скользил вдоль окон. Хотя снег был светлым, сильный ветер лепил из него подобия волков, поездов и пушечных залпов в ночи.
За ужином мы узнали много нового о Хортоне Блуэтте. Благодаря своему странному дару вынюхивать гоблинов – назовем это хоть «яснонюханьем» – он прожил относительно безопасную жизнь, избегая демонов, если это было возможно, и обращаясь с ними с величайшей осторожностью, если избежать общения с ними не удавалось. Его жена Этта умерла в 1934 году, не от лап гоблинов, а от рака. Ей было сорок лет, когда она умерла, а Хортону сорок четыре, но детей они не имели. Его вина, сказал он, он был бесплоден. Годы, что он прожил с женой, были так хороши, их связь была такой неразрывной, что он так и не нашел другую женщину, которая подошла бы ему и ради которой он захотел бы потушить свет памяти об Этте. Последние тридцать лет он прожил главным образом с тремя псами, последним из которых был Ворчун.
С любовью глядя на дворнягу, которая в углу до блеска вылизывала свою тарелку, Хортон сказан:
