— Бульон готов для панича. Можно подавать?
— Конечно, конечно, — засуетилась мать.
— Есть!.. пить… — подумал я. — Они ничего не понимают…
Я не сказал ни слова и тихо заплакал. Меня ласкали, меня спрашивали, а я всё сидел у окна, глядел на пустынную белую гору, которая молчаливо кивала мне буграми. Я сидел и думал и, как в сумерках, было смутно, тоскливо на душе. О жизнь, жизнь. Желанная, печальная загадка! О жизнь!..
