— Да все о том же, о свадьбе Лизоньки и проклятого графа. И потом еще о другом, — неожиданно запнулся Иван, боясь проговориться о вчерашнем признании ему купчихи, считая сие происшествие недостойным и мелким в сравнении с первым событием. — Меня удивительные мысли мучают. — Тут он остановился напротив художника и пристально на него посмотрел, совсем как недавно глядел на него, не отрывая взгляда, Ефим Крест. — Знаешь, у меня предчувствие.
— Какое предчувствие? — испугался Ломакин, сам недавно чувствовавший нечто подобное.
— А такое, что все, что с нами тут и сейчас происходит, уже кем-то там, — Иван поднял палец к небу и одновременно опустил глаза в пол, словно пытался заглянуть под землю, — уже предопределено и выверено на каких-то особых весах. И нет нам иной дороги, как к нашей судьбе, начертанной заранее.
Иван со значением поглядел на товарища и, смахнув с лица выступившие крупные капли пота, вновь заметался по комнате. Ломакин с величайшим изумлением смотрел на него.
— И что Лизонька — жертва графская, — это тоже предопределено, — заключил Иван. — Они обязательно поженятся, вот увидишь, сие не остановить нам ни за что! Как бы мы ни старались, это ей, бедняжке, такая судьба.
— Так что же нам теперь, и не бороться совсем, что ли? — спросил Ломакин, пораженный решительной переменою в мыслях товарища.
— Да, выходит, что так, — заключил тот, подходя к подоконнику и глядя пытливым взором горящих в лихорадке глаз на купола собора, видимые краем из его окна. — И свободы нету никакой! — неожиданно объявил он. — Как же ей быть, ежели и так все заранее известно и решено за нас. Нет, не человеком, там-то все поменять можно и разные планы пересмотреть. Но против небесного и подземного решения уже не пойдешь. Был уже случай, когда против Божественного предопределения восстали. Ангелы пошли на ангелов, и разыгралась в небе величайшая битва за свободу решений собственной судьбы, но и тогда не смогли одолеть падшие ангелы своей судьбы, — вскричал в волнении Иван. — А уж куда нам с тобою, Родя, биться с судьбой. Только хуже делаем.
Ломакин скорбно покачал головой.
— Да нет же, нет, — тихо сказал он.
Встав, художник решительно усадил вновь забегавшего по комнате товарища напротив себя.
— Не то ты говоришь, Ванюша. Это не те мысли. Забудь о них. Мы должны бороться. Человеку только тогда свобода будет дана, когда он, даже зная наперед, что погибнет, все равно идет супротив судьбы и бьется до последней возможности. И даже когда возможность последняя от него уходит и все вокруг отворачиваются, он все равно продолжает бороться. Вот она, моя свобода, моя философия. И уж теперь я тебе скажу, что узнал про графа, может, это тебя от твоих мыслей отвлечет, как давеча ты сам говорил. Я узнал, что наш граф уже был два раза женат. И оба раза своих жен в могилу извел. Словно самый настоящий вампир!
Глаза Ивана при этих словах широко распахнулись.
— Господи Боже! — воскликнул он и широко перекрестился.
— А что его свадьба с твоей Лизою уже дело решенное, так это ты прав, — продолжил Ломакин. — И все об этом знают и говорят. Но только нам надобно непременно помешать Драчевскому жениться на Лизе и так сберечь ее. Ты должен бороться, ты обязан спасти Лизу, ежели еще любишь ее, конечно.
— Люблю! — горячо вскричал Безбородко, хватаясь руками за сердце. — Спасу ее, непременно спасу от графа!
Иван вскочил со стула и чуть не бегом помчался в прихожую одеваться. Ломакин еле поспевал за ним. Он еще не успел натянуть армяк, а поэт уже выскочил вон из квартиры, на ходу напяливая на голову шапку.
— Немедленно к Лизоньке! — вскричал он. — Сей же час спасем!
Иван, перемахивая через ступеньки, выбежал на улицу и огляделся в поисках извозчика.
— Скорее, скорее, — торопил он Ломакина. — Сейчас спасем, сейчас.
Мимо на старых, почти разваливающихся санях проезжал какой-то мужик. Безбородко подскочил к нему и попросился поехать. Мужик, по всей видимости крестьянин, приехавший из глухой деревеньки, опасливо покосился на странного барина, однако тот уже влез в сани и замахал рукою художнику. Ломакин тоже уселся, и сани резво покатили через мост по Сенной, благо дорогу крестьянину объяснять нужды не было, так как он прекрасно знал, где в столице торгуют, а уж на Пяти углах частенько бывал.
Не прошло и часу, как молодые люди раздевались в прихожей, оглядываемые настороженным внезапным визитом отставным поручиком Мякишкиным.
— Проходите, проходите, судари мои, — пригласил он их в комнаты. — Лизоньки-то и моей супруги покуда нету, так мы с вами без них посидим. — Тут отставной поручик лукаво подмигнул Ивану и Ломакину, препровождая их в гостиную и подходя к заветному буфету, стоявшему посреди комнаты у стены. — Как вы относитесь к наливке, судари мои?
Ломакин благожелательно кивнул головою, толкнув при этом ногою Ивана, порывавшегося сразу же выложить Мякишкину все, что удалось узнать относительно графа.
