— Да что там, мы оба знаем, — откликнулась Лиллиан, — почему ты стал полицейским. — Увидев, как сжались губы племянника, она поспешила сменить тему: — Есть какие-нибудь зацепки?
— Пока нет. Я вот что хотел спросить — ты ведь по-прежнему член Общества любительской фотографии?
— Казначей! — гордо ответила Лиллиан.
— Не согласишься ли дать мне профессиональную консультацию?
— С превеликой радостью!
— Завтра ты свободна?
— Да.
— Сможешь подойти к моргу с утра? Часов в семь, например, — не слишком рано?
— Да что ты, я вместе с солнцем встаю. А с главным инспектором ты об этом уже разговаривал?
— Нет, но поговорю.
— Ужасно интересно! Но давай-ка уже есть. Я умираю с голоду, а уж ты, бьюсь об заклад, и подавно.
— Давай помогу с тарелками.
— Сиди где сидишь.
— Но…
— Потом поможешь убраться, коли так настаиваешь, — сказала Лиллиан, выходя на кухню. Какой бы независимой и самодостаточной она себя ни ощущала, а все же ей отчаянно не хватало мужчины, за которым можно было бы поухаживать. Лиллиан всегда доставляло огромное удовольствие обихаживать своего милого Альфи, хлопотать и кудахтать над ним, и она не собиралась упускать представившейся ей возможности окружить вниманием Иэна.
— Налетай-ка, тощий-длинный-тонконогий[4], — сказала Лиллиан, ставя перед племянником дымящуюся тарелку с сосисками, картофелем и кресс-салатом. Она очень любила пересыпать речь старинными шотландскими присказками.
Иэн скривился:
— Тетушка…
— Если не наберешь стоун-другой[5], на тебя ни одна девушка не взглянет, — перебила Лиллиан, намазывая лепешку свежим маслом.
— Да не нужно мне, чтобы на меня глядел кто-то.
— А вот у брата твоего проблем с аппетитом никогда не было, — ответила она и откусила кусок лепешки, смакуя нежный вкус. — Слышно что-нибудь от Дональда?
— Нет, — сухо ответил Иэн. — Знаю только, что до недавнего времени он не вылезал из пабов Глазго.
Когда пожар унес жизни родителей Иэна и все имущество семьи, Дональд, его старший брат, учился на медика, и ему прочили блестящую карьеру. Однако юноша так и не смог оправиться от поразившего его той ночью нервного потрясения, когда, вернувшись домой за полночь, он обнаружил, что дом пылает, младший брат заперт огнем в подвале, а родители погибли. Дональд бросил Эдинбургский университет и семь лет слонялся по Шотландии и континенту, перебиваясь случайными заработками в качестве портового грузчика, пастуха или бармена.
— Он по-прежнему играет? — спросила Лиллиан.
— И пьет.
— Жалко как, — вздохнула Лиллиан, и в комнате повисла тишина. Это была очень неприятная тема, и она уже жалела, что подняла ее.
— Горбатого могила исправит, — вдруг сказал Иэн, и Лиллиан стало грустно от обиды, которая сквозила в словах племянника.
Снаружи дождь колотил по крышам, не разбирая домов святых и грешников, выбивая монотонную непрекращающуюся дробь по древним жилищам города. Любой бедолага, что имел несчастье оказаться в такую ночь на улице и мимоходом заглянувший в окно гостиной, не сдержал бы чувства зависти при виде двух уютно устроившихся у потрескивающего огня людей. Но Лиллиан знала, что мысли ее племянника далеко отсюда — его длинные пальцы без конца терзали салфетку, а отсутствующий взгляд замер на языках пламени.
— Еще сосиску? — с надеждой спросила она.
— Нет, спасибо.
— Ну тогда иди уже.
Иэн удивленно взглянул на тетушку:
— Что?
— Я отлично вижу, когда тебе нужно побыть одному. Иди и берись за свою дудку — или во что ты там играть начинаешь, когда подумать надо.
Иэн покорно поднялся из кресла:
— Ты уж извини, собеседник из меня сегодня не ахти.
Лиллиан только махнула рукой.
— Да иди ж ты уже! — сказала она с сильнейшим глазговским акцентом.
— Тогда до завтра? Не забудь аппарат.
— Ровно в семь.
Он улыбнулся:
— Я тебя обожаю, тетушка.
— А теперь и вовсе заговариваться начал — иди, говорю, домой.
Быстро чмокнув ее в щеку, Иэн подчинился.
Одинокая фигура замерла на мосту Георга Четвертого, глядя поверх спящего города, потом человек закурил. Спичка коротко вспыхнула и погасла, огонек сигареты был похож на зажегшийся в темноте одинокий красный глаз. Человек глубоко затянулся. Ночь заключила его в крепкие объятия, как старого друга, и, погруженный в чернильную тьму, он чувствовал себя в полной безопасности.
