Дальше дорога была однообразной и утомительной. В “городе лилий”* и его окрестностях, в долине полноводных рек Тигр и Хоасп, была не такая сушь, как на южных равнинах Персии; но погода в Сузах менялась столь же резко, и осенний холод мог неожиданно смениться изнурительной жарой. Через час после выступления солнце начало припекать, и молча пересиживавшая зной Шаран закуталась в свои покрывала, как в кокон. Теперь караванщикам уже не было дела, кто из них перс, кто эллин, раб или господин: они все превратились в людей, вынужденных держаться друг друга до конца многотрудного и опасного пути.
Эллин так и не узнал наверняка, кто взял его под свою защиту и по какой причине: вначале он побаивался лишний раз заговаривать с воинами, у которых слова, несомненно, не расходились с ударами. А потом спросить об этом стало и вовсе неловко. Менекрат знал, что дело в клейме, которым его пометил Бхаяшия: но чьи это враги, Атоссы или самого казненного царедворца, - а может, люди и вовсе сторонние, - художник так и не понял.
Обратный путь был во всем похож на путешествие, которое Менекрат проделал вместе с Тураи в свите Дария, - и намного тяжелее. Из-за Шаран и Элефтерая. Дария сопровождало множество женщин с детьми, к нуждам которых применялись все, - а беспокоить своих сильных спутников ради одной женщины с ребенком эллин не мог. Они двигались быстро и всего несколько раз останавливались в больших поселениях, где все получали возможность помыться и поспать в настоящей постели. Быстро пустели мешки и мехи с водой. Шаран держалась стойко, только заметно похудела; Артембар тоже не жаловался. А вот трехмесячный сын художника капризничал и, казалось, готов был заболеть. От морского ветра, который начал обдувать их после сухого воздуха севера, одежда отсыревала, а еда плесневела. Еды и воды не хватало, и у Шаран не хватало молока.
Менекрат ни за что не подверг бы своего ребенка этому путешествию, будь у него выбор. Он понимал, что должен каждый день благодарить судьбу за чудесное избавление: но слов благодарности у ионийца почти не осталось. Только усталость и тоска по родине.
Они с Шаран не только не спали вместе ни разу за всю дорогу, но даже почти не разговаривали. Оба понимали, как это может подействовать на множество мужчин, так давно терпящих лишения. На его жену воины избегали смотреть; но Менекрат не раз замечал взгляды, которые его спутники бросают на Артембара. Даже приказ старшего не всегда может удержать изголодавшихся мужчин. А у воинов соразмерно жестокости растет и похоть!
Однако бывших рабов не тронули до самого конца дороги. Когда у Менекрата вышли собственные съестные припасы, персы начали приглашать его к своему костру, от которого эллин всегда уносил половину скудного завтрака или ужина жене.
Менекрат еще раз убедился, что азиаты могут быть дисциплинированны не менее эллинов, - а власть, которая их дисциплинирует, в отличие от эллинских идей, есть власть всеобъемлющая и почти неоспоримая…
В порту эллину помогли договориться с корабельщиками, которые плыли в Ионию. Как раз снаряжались два таких корабля: должно быть, по договору с Поликсеной, которая, верно, так и не узнала, кто сделал ее царицей.
Менекрату нечем было расплатиться за места на корабле для себя и семьи. Но Масистр, сын Виштаспы, - так звали предводителя караванщиков, выручивших его, - со смехом сказал, что ионийцу будет достаточно отдать начальнику судна в уплату один из своих тюков с шерстью.
- Почему ты помог мне? - спросил Менекрат.
Теперь, перед прощанием, наконец можно было об этом заговорить.
Масистр надолго замолчал, точно сам не знал. А потом пригладил подстриженную черную бородку и раздумчиво ответил:
- Я в своей жизни слишком много грешил. Вот случай сделать доброе дело.
И азиат улыбнулся, заставив собеседника усомниться в своей серьезности, - темную, словно выдубленную, кожу лица прорезали морщинки.
А Менекрат с удивлением подумал: много грешил - что это значит? Так никогда не сказал бы ни один эллин!
Он закутался в плащ, спрятав под ним руки. Скульптора одолело смущение, как всегда, когда он чувствовал превосходство противника, которого не мог объяснить.
- А твои воины, твои товарищи? - спросил иониец. - Их ты как убедил взять меня? Они тоже много грешили?
Осанистый перс усмехнулся и сказал:
- Запомни - у простых воинов нет своей воли и желаний. То, что хорошо старшему, хорошо всем! Так и передай своей царице, когда увидишь ее.
Менекрат с удивлением осмыслил эти слова. Они прозвучали странно, но справедливо.
Он опустил голову.
- Я знаю, что ничем не смогу отблагодарить тебя за помощь, господин. Но, мне думается, ты уже получил свою награду!
Перс кивнул.
- Мы возьмем у тебя обоих коней, и заплатим за них тридцать серебряных сиклей, - неожиданно сказал он. - Нам нужны лошади - тебе деньги!
