Гиматий Поликсена так и не закончила – Сенофри вернулся скоро: пожар в Фивах погас или, может, рассыпался искрами… чтобы возгореться вновь в неожиданное время и в неожиданных местах.
Египетский вестник, высокий и мускулистый надменный египтянин с золотым царским нагрудным знаком, в уложенном жесткими складками головном платке, принес приказ начальника в дом Филомена и передал его сестре коринфянина – Филомена не было дома.
Поликсена поблагодарила со сдержанным достоинством: не выказывая приниженности, с которой приветствовали вестников фараона и знати бедные египтяне. Хотя брат и она были такие же бедняки и хуже, чем египтяне, - иноземцы.
Большей части жителей Черной Земли это по-прежнему давало полное основание для презрения к ним.
Когда брат вернулся, Поликсена передала ему повеление египетского начальника.
Она со слезами обняла Филомена, поняв, что самый дорогой ей человек отныне будет в полной воле чужеземцев, по большей части враждебных ему. Хорошо было рассуждать об общности народов, пока это были слова!
Филомен долго сжимал сестру в своих сильных объятиях, растроганный ее любовью и ее запоздавшим подарком. Он сказал, что Поликсена может принести ему новую одежду в казармы, когда та будет готова. Едва ли его отзовут из города так скоро.
Хотя время теперь такое, что призвать к исполнению долга могут даже необученных солдат…
Филомен решил до этого времени выполнить свое давнее обещание – взять сестру на собрание пифагорейцев, которое должно было состояться в мемфисском Доме жизни*: государственной палате, где собирались египетские ученые и вели свои дела как жрецы, так и чиновники.
Поликсена взволновалась перед этим событием необыкновенно, точно перед посвящением в жрицы.
Она, растеряв свои речистость и резкость, оробела от близости божественного учителя; Поликсена хотела, как и говорил ей брат, стать в стороне от мужчин, за колонной зала. Но великий философ заметил ее и пригласил сесть в числе своих слушателей.
Когда она, борясь с волнением, выполнила повеление Пифагора, один из соседей-мужчин резко шепнул девушке, чтобы она не раскрывала рта без позволения. Об этом еще раньше ее предупредил брат, который предполагал, что Пифагор может удостоить вниманием женщину.
Однако сам Пифагор никаких замечаний Поликсене не делал – и даже наоборот: после того, как выступили с пространными ответами на вопросы философа двое старших братьев-пифагорейцев, Пифагор задал вопрос сестре Филомена.
Поликсена встала со своего табурета, в первое мгновение испугавшись почти до обморока.
Все ученые мужи и юноши пристально смотрели на нее, и сам наставник тоже!
Она заговорила – сперва робко, потом голос ее окреп, щеки запылали; слова полились складно и вдохновенно. Вопрос, заданный сестре Филомена, также требовал пространного ответа. Она забыла, перед кем стоит; и если бы могла видеть лицо философа, то заметила бы, как он время от времени едва заметно кивает ее словам. В глазах самосца загорелись одобрительные огоньки. Но наконец он прервал увлекшуюся девушку коротким приказом замолчать, возвысив голос.
Поликсена растерянно замолчала; но она не почувствовала своего унижения. Коринфянка видела, что и учителю жаль прерывать ее; но требовалось продолжить урок для всех.
Больше Пифагор ни разу не обратился к ней, хотя ученики еще неоднократно выступали. Однако в конце занятия, когда все разошлись и остались только она и Филомен, - как будто предвидя, что учитель приберег для них последнее слово, - Пифагор сказал Поликсене, что она может посещать его занятия и впредь.
Поликсена ощутила огромную радость, благодарность… и смущение. Конечно, это было невыполнимо. Она понимала, что скоро брат не сможет долее учиться у философа, посвящая все свое время воинским упражнениям; и, конечно, Филомен будет очень недоволен, если сестра продолжит учиться вместо него.
Девушка поблагодарила самосца и сказала, что желала бы учиться у него всем сердцем, но ее некому будет сопровождать на уроки.
Философ кивнул; словно бы даже с сожалением, но небольшим. Посмотрев в его мерцающие светлые глаза, Поликсена увидела, что Пифагор все понял – и, пожалуй, ожидал этого.
К тому же, девушке и вправду было опасно посещать ученые собрания в одиночку.
Разумеется, Филомен условился со своими слугами-друзьями, - такие родственно-подчиненные отношения были нередки среди египтян, - о том, что они будут по-прежнему по очереди спать в саду у сестры, когда он уйдет. Чтобы не оставлять Поликсену беззащитной против варваров. Но сопровождать ее на занятия охранители не могли бы: эти эллины не были посвященными. И Филомен никогда не допустил бы подобного.
Когда они с Поликсеной вдвоем шли из Дома жизни, им встретилась процессия, двигавшаяся со стороны храма Птаха. Множество людей в синих одеждах, в египетском трауре, сопровождали повозку, увитую лотосовыми гирляндами и покрытую венками: повозку эту с немалым трудом влекла пара быков, и в ней стоял открытый саркофаг.
