Вместо блекло-голубого купола, отполированного шершавым ветром пустыни, надо мной нависал серый потолок с какими-то странными фресками и барельефами. Круглые окошки, напоминавшие бойницы, по капле цедили солнечный свет – когда я выбирался из Зала, меня не покидала уверенность, что наверху – день. И я не ошибся…
Понастроили, понимаешь… Не успеешь отлучиться лет эдак на пятьсот, как обязательно апостолы понабегут и навалят кучу хлама… Стоп! Не хлама – храма!… И верно – храм, а посредине, значит, объект поклонения собственной персоной… Геройский, надо сказать, объект: торс обнажен, мышцы гипертрофированы, лицо искажено экстазом борьбы и, вообще, довольно-таки злобная харя, а в победно вскинутых руках – два широких блестящих ножа. Ну не то чтобы ножа, но штука хорошая, с понятием, – мои старенькие манежные «бабочки», которые я ухитрился где-то потерять те же пятьсот лет назад.
Так что стою я здесь давненько, стою и скалюсь на входящих. Каменный. С «бабочками».
Храм был посвящен мне. Сколько ж это я в Зале просидел?… М-да… Спасибо тебе, Тидид, спасибо за слова твои горькие… Какое это, милые, у вас тысячелетье на дворе?…
Ладно, скулить не время, лучше поглядим, что мои почитатели здесь наваяли… Фрески добротные – умеют рисовать, и краски яркие, даже в полумраке видать, – впрочем, мне не привыкать, как-никак столько времени в сумраке Зала… Ага, кажется, вот и мои двенадцать подвигов… интересно, я хоть парочку из них совершал или нет?
Да уж, оказывается, совершал… вон, крайний слева. Иду себе по диагонали, злой и радостный, и тащу на плече издыхающее чудище с обломком трезубца в чешуйчатой груди. Врете, апостолы хреновы, – трезубец-то как раз на арене остался, а Даймон, когда я его в Мелх тащил, уже человеком был. Но – мифология, что с ней поделаешь… художественный вымысел, гипербола, метафора и прочая анафема…
Хотя Большую Тварь художник явно никогда не видывал. Те, кто ее видели, те потом не рисуют. И рога у нее (у Твари, то есть) отсутствуют, и морда не как у крокодила, а плоская и шире, ну и, понятное дело, дыма она из пасти отродясь не пускала…
А пятиголовых змеев – этих даже я не встречал. И те, которые Я, – тоже… Но местные, надо полагать, лучше знают – встречал и рубил, и вполне успешно. А вот средняя морда змия мне кого-то напоминает… Медонта, что ли?… Что ж это получается: пять голов – пять Порченых жрецов Согда?! Интересная аллегория…
Следующие восемь подвигов нагоняли тоску полным единообразием. Ой-ой-ой, братцы и сестрицы, сколько ж я народу порубить успел, пока в Зале отсиживался! Не покладая рук…
Скрипит дверь. В храме резко светлеет, солнечный бич хлещет по моему изваянию и клинки в руках статуи вспыхивают то ли радостно, то ли зловеще. Свет бьет мне в глаза, я щурюсь и различаю лишь темный силуэт на фоне проема. Но меня человек явно видит. Ну-ка, ну-ка, правоверный, как тебе второе пришествие?…
Человек дико визжит и принимается скакать, размахивая руками. С минуту я тупо гляжу на него, размышляя о странности здешних ритуалов, потом понимаю, что меня приглашают выйти из храма.
Приглашение становится все более настойчивым, у меня чуть не лопаются барабанные перепонки, и я решаю не прекословить. Тем более, что в мои планы не входит посвящать остаток Вечности созерцанию собственного героизма.
Прошествовав к двери, я задерживаюсь на пороге и получаю увесистый пинок от крикливого и мрачного туземца – и правильно, нечего зря пялиться на чужие святыни. Видимо, статуя походила на оригинал меньше, чем мне сгоряча показалось.
Я ускоренно покинул храм и снова прищурился. Не от пинка, конечно, который пришелся совсем на другую часть тела, а от солнца, прочно забытого мною в сиреневых сумерках Зала. Пора привыкать заново… и к солнцу, и ко всему остальному…
Когда глаза мои обрели способность видеть, я обнаружил невдалеке множество разноцветных кибиток, вокруг которых суетились темнокожие люди в тюрбанах и халатах; а также выяснил, что под пальмами древнего Мелхского оазиса пасутся банальные овцы и с десяток верблюдов. Один из них покосился в мою сторону и меланхолично плюнул.
Кочевники. Храм. Кибитки. И стоят здесь не первый день и не в первый раз – по всему видно. Овцы, опять же… И верблюды. Раньше ничего этого тут не было. Кажется, жизнь успела сделать очередной виток.
А небо… небо все то же. Здравствуй, небо! Будем привыкать заново…
…Я привыкал уже несколько часов подряд, причем привыкал довольно своеобразно: меня сторожили два здоровенных смуглых воина с ассегаями, а неподалеку бушевал расширенный совет племени. Поначалу я ничего не мог разобрать, кроме одного: чужака застали в храме Великого Отца Маарх-Харцелла, а в оный храм и своим-то без особой надобности ходить не рекомендовалось. И теперь совет племени битый час выяснял, кто я такой, откуда взялся и что положено со мной делать.
