Я отвечал:
— Если бы синий и коричневый не были моими, я бы выбрал ваши цвета.
Лифт... шумит. Он останавливается у третьего этажа.
Час пополудни!
Она придет... не придет... не придет... не... придет.
Разве я обманщик, шарлатан, дон-Жуан?! Я люблю всех, кто достоин любви.
Следовательно, и тебя! Именно потому я люблю прежде всего и больше всего тебя!
Но все же самая маленькая, самая незначительная, самая незаметная красота отвлекает меня от тебя, влечет меня, соблазняет меня.
Подожди! Я ведь к тебе всегда возвращусь!
То, что я всегда к тебе возвращаюсь, составляет твою единственную, настоящую честь.
Бабочка порхает туда, сюда,
и, наконец, поздним вечером, опускается снова на бирючину.
Где бы ты ее ни встретила, не там ее дом; ее домом остается всегда бирючина! То же и ты для меня!
Гениальные танцовщицы никогда не могут состариться, никогда не в силах осознать свою старость.
Верная, нежная прелесть тела побеждает костлявую неуклюжесть старости.
Неужели ты хочешь сказать им, что они не чаруют подобно первому умирающему синему дуновению фиалок и весны?!
Ты хочешь себя унизить, ты готов поставить преходящее ничего не заслужившей юности выше, чем непреходящее заслуженного зрелого искусства?!
Как подымают ногу, вот что важно.
Какую ногу, это деталь!
Когда я совершаю в весеннее время с красивой, милой, скромной, хорошо воспитанной молодой девушкой поездку за город, она мне кажется вначале частью лесной опушки, лугов, меланхолического пруда, журчащего, почти невидимого ручья в поле. Это, конечно, не так, но она желает быть на месте всех этих простых божественных красот, хочет даже победить их, потушить, сделать бесценными! С большинством мужчин ей это удается, к сожалению. Я говорю к сожалению, потому что презрение к природе со стороны их обоих, стремление поставить себя перед нею никому из них ничего не дает.
Только такая женщина достойна истинного мужчины, которая в своей божественной красоте созвучна с кустами, деревьями, лугами, цветами и ручьем! Даже самая совершенная женщина, возвышающая себя над красотами мира, — патологическое явление! Но, с другой стороны, почему бы ей не использовать ловко благоприятную для нее склонность идиотов?!?
Один очень милый романтик беззаветно обожает мою прелестную, нежную жену, он молится на нее.
Когда я бываю занят, зарабатываю для нее деньги,
он ходит с нею гулять, или даже читает ей.
Ему достаточно быть с нею, быть рядом с нею, поблизости от ее.
Он меня даже смущает, потому что, признаться откровенно, меня бы это не удовлетворило.
Он даже любит
может быть, потому, что я освобождаю его от всех других тягостей.
А он разве не снимает с меня все другие, тягости?!
Он дает то, чего я не в состоянии дать; к сожалению, у меня, благодаря богу, нет времени.
Мои мечты заключаются в заботах, заработке, содержании моей милой жены!
Многие мужчины и дамы, кажется, друзья, нашептывают мне ядовитые речи, предупреждают меня!
Я же чувствую: каждый должен у своей любимой жены занять
Что мне до того, мне и моей прямолинейной душе!?
Я иду прямо путем моей души — путем обязанностей!
Кривые пути других меня не интересуют!
Анита, благодарю и благословляю тебя за все!
Вопрос: чем это объяснить, что Ибсен, который только что умер и был всеми признан, на сцене почти ставший классическим писателем, кажется сухим, не производит впечатления, в то время, как Август Стриндберг, которого никогда не признавали, теперь является излюбленным драматургом почти во всех театрах?! Вот в чем дело: Ибсен был собственно строгим, серьезным, деловитым, неудобным, неумолимым, логически-бледным школьным учителем человечества по своему предмету — современной психологии!
Человечество было вынуждено бежать в эту черствую, строгую школу и внимательно учиться тому, как устроен «современный человек», анатомически и физиологически! Но после того, как оно выучилось, сдало экзамен по разнообразным запутанным вопросам, оно уже — естественно — больше не ходит в эту скучную «школу»!
Совсем иначе со Стриндбергом.
Он гений, титан, созвездие, светящее над всем человечеством из неведомой дали! Он не воспитывает; он
