На кухне суетились три полячки: собирали в стопки грязную посуду, смахивали со столов муку и остатки теста, подметали с пола мусор. Эдит не знала, к которой из них обратиться первой. Она не знала их имен – ей казалось, что так будет лучше. Она только знала то, что сказал ей Яков: если Эдит старательно скопирует ежедневные описи, отмечая машины и поезда, отправляющиеся к границам Германии и Австрии, женщины знают, что делать с этой информацией.
Они смогут передать ее в нужные руки. По крайней мере, Эдит надеялась, что смогут.
Рука Эдит инстинктивно потянулась к карману кителя. Там, свернутая в несколько раз, лежала дневная опись всего, что регистрировала Эдит, включая, если известно, происхождение и первоначальных владельцев – все это кратко обозначено ее мелким аккуратным почерком. Но она помедлила. Правда ли у этих непримечательного вида женщин есть, как сказал Яков, власть не дать союзникам и сопротивлению взорвать эти поезда и машины? Это казалось невообразимым. Но Эдит доверяла Якову, а тот заверил ее, что нет лучше шанса защитить произведения искусства и, возможно, когда-нибудь вернуть их настоящим владельцам. Что еще она может сделать? Она – всего лишь одна женщина, застрявшая в подвале возле границы с Россией, а ее единственной связью с миром за пределами отряда нацистских солдат были неприметный поляк-переводчик и кухня, битком набитая изображающими из себя кухарок партизанками.
Эдит помедлила. К кому из них обратиться? Самая молодая из трех женщин стояла у раковины по локоть в мыльной воде. Эдит остановилась на женщине, вытиравшей столы. Она встала рядом с ней и поставила на стол свою грязную тарелку. Потом сунула руку в карман и достала дневную опись.
Женщина не посмотрела на Эдит и едва прервала свое занятие. Она просто протянула в сторону Эдит руку и смахнула маленький листочек себе в карман. Маленькое, едва заметное движение у края кухонного стола. Эдит отвернулась и услышала за спиной шепот.
– Danke schon.
Эдит почувствовала, как по шее у нее пробегают мурашки. Значит, они все-таки понимают по-немецки.
Через узкую щель в дверном проеме гостиной Эдит глянула на все еще сидящих за столом военных. Рослый солдат – один из командиров отряда – качался на задних ножках стула и ковырялся между зубов зубочисткой.
Эдит изумленно вздохнула. Эти мужики и понятия не имеют, что женщины на кухне слушают каждое их слово.
Военнопленные. Как им удалось сбежать от захвативших их нацистов?
Доминик раскрыл рот от удивления. Как долго они прятались тут, в шахте, вместе с жителями Зигена?
Стефани распределял пайки растворимого кофе, чтобы согреть их промерзшие кости, и тут прибежал Хэнкок. Все присутствующие одновременно вздрогнули, и Доминик покрепче схватился за ружье. Но лицо Хэнкока выражало чистую радость.
– Сэр! – Хэнкок в кои-то веки не контролировал выражение своего лица, и оно было неаккуратно взволнованным. – Вы должны это видеть.
Доминик, Стефани и Стаут отправились следом за Хэнкоком по извилистым тоннелям, пока те не привели их к двери, которую, судя по разбитой в щепки раме, только что выломали. За дверью Доминик поначалу не разглядел ничего, кроме облака мелкой пыли. Но когда его глаза привыкли к темноте, он различил, что из нее на него смотрит прекрасный портрет кудрявой девушки с розовыми щеками. Потом он увидел то, что так взбудоражило Хэнкока. Бесконечные ряды стеллажей с произведениями искусства. Картины. Скульптуры. Бесконечные стопки упакованных ящиков. Бесценные произведения искусства были беспорядочно разложены по наскоро сколоченным из неструганых досок полкам; среди грязи, холода и вони великолепие этих произведений выглядело абсурдно.
Но правду невозможно было отрицать: шахты Зигена скрывали все, что обещал им старый герр Вейерс.
Заходя в помещение, Доминик почувствовал, как его утомленное сердце забилось быстрее. Он сразу убедился в том, что в этой грязной шахте хранятся шедевры, о которых он раньше только в книгах читал. Он хотел протянуть руку и все это потрогать, но вместо этого покрепче схватился за винтовку и шел вдоль стеллажей, разглядывая золоченые рамы и сверкающую поверхность масляных красок. На некоторых картинах были подписанные черными чернилами бирки. Мане. Вермеер. Будто бы зал славы художников, работы которых Доминик мог только мечтать увидеть наяву. Внезапно у него зачесались пальцы, захотелось рисовать.
«Продолжай рисовать».
Внезапно Доминик снова был в Ахене, стоял на коленях над Полом у входа в разрушенный собор и смотрел, как его друг испускает последние вдохи. Пронзившая его тело агония сменилась отвращением. Он отвернулся, борясь с внезапно подступившей тошнотой. Произведения были прекрасными, но он отдал бы их все до единого, лишь бы вернуть Пола.
Поворачиваясь, отупев от боли, он увидел нечто. Огромный ящик с косо накарябанным на нем словом «Ахен».
– Стефани, – сказал он пустым голосом.