Дом старика, как корабль, плывет на мутных волнах житейского моря, он наполнен одиночеством, снами и воспоминаниями. Луч памяти постаревшего хозяина высвечивает яркие эпизоды прошлого, играет таинственными витражами опустелого храма некогда живой, но постепенно мертвеющей души. Слабеющий луч яростно мечется в поисках главного смысла прожитой жизни. Постепенно перед тихой и смиренной душой открывается причастность к чему-то неизмеримо большему, чем то, что было когда-то «я», и, принимая в себя мир, старик приникает к общему потоку умиротворяющего благодатного света…
Инка Парей
Сумрак
Дом стоял на западной окраине Франкфурта, близ реки Нидды. Старик и не рассчитывал на то, что может его унаследовать, более того, он даже пришел в ужас, узнав об этом. В первый момент он даже не мог припомнить имени прежнего владельца дома.
У здания был типичный послевоенный фасад — грязный и невыразительный. В последний раз его, вероятно, красили никак не позже, чем в конце пятидесятых. Штукатурка на фасаде была покрыта грубыми, извилистыми, как черви, трещинами, в которые за прошедшие десятилетия въелась грязь, образовав на стене черную сетку. Это был угловой дом с кафе и мясной лавкой на первом этаже. А улица Старый-Редельгейм, на которой он стоял, была узка и петлиста. В течение дня с интервалами в десять минут мимо дома проезжал очень шумный трамвай с надписью «23 Редельбергвег». Старику нравился звон трамвая, он привык к нему уже через короткое время и ночную тишину стал воспринимать как нечто весьма искусственное.
Он так толком и не привык к новой обстановке, как многие люди его возраста, когда им приходится вдруг переезжать. Часть его существа так и осталась в Берлине. Когда он уставал или пропускал пару лишних стаканчиков, то подчас не с первого раза находил свою кровать или начинал искать двери не в той стороне.
Он не захотел вкладывать много сил в свой переезд. Стенку он оставил на месте, а книги подарил соседу, который по выходным продавал всякое старье на барахолке у Крейцбергер-Мёккельбрюкке. Торговец показал ему длинные деревянные ящики, из которых шло на продажу наследство умерших, их письма и фамильные портреты, личные документы, и поэтому старик сжег все сохранившиеся у него фотографии.
В его новой гостиной стояли только два кресла, стол и старый шкаф со стеклянными створками. Стол был пуст, если не считать бесцветной скатерти и сигаретницы из черного тропического дерева, предназначенной для гостей. В ней хранились сигареты — ровесницы каменного века.
Когда он проснулся вечером шестого сентября, на улице было уже темно. Он задремал у окна, прижавшись ухом к стеклу. Он вздрогнул, поднял голову и потер холодную сторону лица. Снаружи была ночь, но он не видел, как она наступила, как не видел он и дождя, не производившего ни малейшего шума.
Какое-то мгновение он не мог понять, где находится. Вдобавок ко всему он видел дурной сон. Стекло окна запотело, за ним все расплывалось и не имело глубины. Он вытер стекло рукавом рубашки. Под окном была видна кривая асфальтовая полоса, беззвучная и выцветшая, как спина неведомого животного, полоса эта вилась между домами, а через пару метров вливалась во въезд во двор. Старик рассмотрел припаркованные автомобили, а немного дальше увидел свет уличного фонаря, мутно отражавшийся от мокрой мостовой грубым зернистым блеском. До фасада стоявшего напротив дома было всего несколько шагов, фасад склонялся вперед — стена из шиферных плит, наползавших друг на друга, как броня древнего ящера.
Он забыл, что ему снилось, помнил только, что во сне ему было очень и очень холодно. Он чувствовал запах снега и видел стволы берез, их он вообще в последнее время видел очень часто — плотно стоящие березы с черными отметинами выстрелов.
Пару минут он прислушивался к своему дыханию. Ночь была безлунной, на улице стало прохладно. Снаружи доносились вопли детей хозяина кафе. В окнах все еще горел свет. Шум слышался громко и отчетливо, двор, на который он теперь все чаще смотрел и днем и ночью, походил на колодец, концентрировал все звуки, даже шепот.
Он взял с батареи отопления бинокль и направил его на стоявший напротив дом.
У него никогда не было во владении более крупной вещи, никогда не было собственного автомобиля. Конечно, теперь он получал существенно больше денег, чем раньше, но эта прибавка мало что для него значила. Ночами он просиживал над бумагами, которые ему передали, особенно над страховыми договорами, заключенными на дом, они, эти договоры, занимали его больше всего, он читал и перечитывал определения, связанные с ними, но был вынужден констатировать, что понял в них далеко не все. Он так и не осмыслил, от каких катастроф на самом деле застрахован дом, и поэтому проявлял теперь повышенную бдительность.
Над парковочной площадкой жила семейная пара по фамилии Дёрр, это были самые старые квартиросъемщики в доме. В их квартире летом было неимоверно жарко, на кухне с окон стекала конденсировавшаяся влага. Женщина сидела за столом и вязала, он видел часть ее ноги и колено и пластиковый мешок с клубками шерсти. Сын Дёрров стоял рядом у плиты — прыщавый юноша с усиками. Он помешал что-то в кастрюле, а потом выбросил в мусорное ведро пустую консервную банку.
Этажом выше была расположена детская, там почти всегда царил беспорядок, и вообще комната была весьма, на его взгляд, запущена. Дверцы шкафов были вечно распахнуты, качающаяся под потолком лампа сквозь обруч отбрасывала на стены и потолок мутный свет.