У Буратины защипало глаза: даже до него, тупаря и опездола, дошло, что маленькой лошадке и впрямь тяжелёхонько и ни одна скобейда суклатыжая ей не поможет. Внезапно захотелось отпиздить всех этих бессердечных блядунов и блядей. Бамбук оскалился и сжал кулаки. То была самая близкая и понятная ему форма сочувствия.
Теперь рыданья и насморочные звуки раздавались везде. Контрабас взревел, оплакивая жизнь и молодость, отданные служению ближним.
Буратине расхотелось драться. Захотелось обнять усталую лошадку и уложить на мягкое сено – и даже не ебать, нет, а просто лечь рядом и слушать её дыхание.
Оркестранты добавили звука. Жук-ударник вдохновенно взмахнул палочками и выдал крутой соляк на барабанах.
поняша подняла переднюю ногу и прижала к груди. В зале кто-то хрюкнул.
Нежно застонала флейта, и зал словно окатило горячей милотой. По лицам, мордашкам, рыльцам и хрюкалам разлился позитивчик – розовый, как помидоры.
– А теперь все вместе! – весело закричала поняша и крутанулась на месте, высоко задирая хвост. – Я м-м-маленькая лошадка…
– И мне живётся несладко… – занялось несколько голосов с передних рядов.
– Мне трудно нести мою ношу… – подтянулись сзади.
– Настанет день, и я её брошу… – с каждым словом в хор вступали всё новые голоса.
ревел зал кто во что горазд. Музыку было уже не слышно.
Буратина тоже влился: он широко открыл рот и орал, перекрикивая весь ряд. Голоса у него не было, слуха тоже, но здесь и сейчас это было совершенно неважно.
– й-й-й … –
тут какой-то онагр с задних рядов от переизбытка чувств пустил такое «йе-йе» напополам с лошажьей икотою, что песня споткнулась – а через несколько секунд всё потонуло в смехе, щебете, аплодисментах и восторженном стуке копыт.
У Буратины приятно кружилась голова. Было такое чувство, что он в своём родном вольере и всех тут знает, а они его. И что они все вместе только что сделали что-то очень-очень здоровское. Это было зыкенски.
Он почувствовал горячую лапу у себя на плече. Повернувшись, бамбук увидел таксу, которая смотрела на него влажными глазами. Вид у неё был – будто она искала, на кого бы спустить внезапную нежность, и вот нашла.
– Увввв, – простонала она и лизнула Буратину в щёку.
Бамбук терпеть не мог всяких там поцелуйчиков, полизунчиков и прочих мокрых лайков. Но сейчас это было хорошо и правильно. Он наклонился и поцеловал суку в узкие чёрные губы, стараясь ничего не задеть носом.
За спиной раздался какой-то звук. Буратина обернулся и увидел ламу, плачущую в объятиях соседа – носорога в мундире пожарника. Тот рыдал навзрыд и гладил огромной лапищей ламьи коленки. Лама пёрлась, вышёптывая волшебное слово «кокаин» в промежутках между всхлипами.
Остальные тоже вовсю обнимались, поскуливали, повизгивали и тёрлись друг о друга. Два дрозда целовались взасос.
Лишь кенга-менеджерка осталась без поцелуйчиков и обнимашек. Она плакала и гладила свою сумку.
Ева всё раскланивалась и раскланивалась. В глазах у неё сияли огромные золотые звёзды.
Наконец она поклонилась так низко, что чуть не подмела гривой пол – и ускользнула за кулисы.
– Ну как? – спросила она Карабаса, пристроившегося на небольшом стульчике и вперившегося невидящим взглядом в потолок.
Тот с усилием сфокусировал зрение на поняше.
– Неплохо, – признал он. – То есть хорошо. Сколько граций в песню вложила?
– Где-то с полста, – оценила девушка. – Включила теплоту, слегка накернила, потом отпустила плавно. Они там теперь друг на друга окситоцином исходят. Это я сама придумала, – похвалилась она. – У нас обычно на себя тянут. Или на кого-то, когда на другую хозяйку подняшивают. А ведь можно и так.
– Умница ты моя, – раввин отчего-то вздохнул. – И долго это действует?
– Сейчас очухаются, – поняша легкомысленно улыбнулась. – Пятьдесят граций всего-то. Детская доза.
– Ну и хорошо, – сказал Карабас. – Я боялся, что ты не успеешь. В смысле – пока ты будешь попкой на сцене крутить, они тебя испугаются и разбегутся.
