– Неееееет, – протянул Арлекин, расплываясь в ухмылке ещё более скверной. – Ты говоришь неправду, дусик. Тебе это не нравилось. Ты
Эмополе снова накрыло зал.
Это был мёртвый голубой лёд. Ничто не могло его коснуться и не умереть. Он был слишком холоден и чист. В нём кончалося всё: желанья, стремленья, самая нужда в том, чтобы жить. Ни в том ни в другом не было никакого смысла.
И ничто не имело смысла. Ни власть, ни наслаждения, ни надежда. Этого всего просто не было и быть не могло. Только лёд. И только он подлинно существовал, только он был реальностью, последней правдой. Лёд стоял за всем – и отменял собой всё. То было вечное зеркало, в глубине которого умирали явления; чёрное небо, в котором отсутствует свет.
– Мальвина, – сказал Пьеро.
Арлекин схватил белолицего за ухо и сильно выкрутил.
И тут всё кончилось. Лёд отступил. Всё вокруг внезапно вспыхнуло – несусветно, неотсюдно. Буратину будто кинуло в бесконечное голубое пространство, полное пения золотых труб, касаний нежных рук и сиянья бессмертных цветов. Бамбук почувствовал невероятное облегчение – будто спасся от чего-то ужасного.
И тут же, сразу же, одновременно с этим ему вдруг захотелось снова глотнуть тот ледяной воздух. Что-то в нём было такое, что не давало забыть о себе и отдаться живой жизни.
А поверх всего этого кометой пронеслось: «Яюшки, и всё это за четыре сольдо!»
Маленький мозг Буратины буквально растащило во все стороны одновременно. Та самая щёлочка в деревянной голове дрогнула и приоткрылась.
Арлекин, занятый забалдевшим Пьеро, внезапно развернулся и внимательно посмотрел в зал. Вид у него был такой, будто он увидел в грязной луже новенький блестящий соверен.
– Кто здесь? – спросил он с крайним удивлением.
Щёлочка превратилась в дырочку. Туда потекли слова.
– Буратина! – закричал Пьеро, моргая, как сова.
– Его зовут Буратина! – завизжал пёсик с пуговицами вместо глаз.
– Буратина-Буратина! – спела коломбина, радостно подпрыгивая.
– Бура-бура-буратина-тина-тина! – нестройно заорали арапчата, домовята и прочая мелкая сволочь. Жук схватил палочки и выдал рассыпчатую дробь. Жаба-контрабасистка дунула со всей дури в тубу, у всех заложило уши.
Ничего не понимающий Буратина встал и сделал шаг к сцене. Потом второй.
– Эй, парень! Да ты же наш! – клетчатый подбежал к краю сцены и подал Буратине руку. – Пьерилка, дурень! Нашего полку прибыло! Паранорм! Настоящий паранорм!
– Ура! Ура! – коломбина прыгнула на деревяшкина и попыталась его ущипнуть за блестящую ляжку. Буратина этого и не почувствовал.
– П-паранорм, – всхлипнул белолицый и обнял Буратину за талию. – Братишечка… хорошенький… молоденький. М-м-милости прошу к нашему шалашу. Давай, братяня, почеломкаемся… – он попытался поцеловать Буратину куда-то в затылок.
Зал оглушило – на этот раз сантиментами. Носорог в мундире пожарника снова зарыдал. Только несколько мелких самцов на задних скамейках, до которых поле не добило, орали и требовали продолжения представления.
И тут из-за кулис выступил огромный чёрный человек в шляпе и с длиннющей бородой. В руке у него змеилась плётка – но рука была страшнее.
– Гу-гу-гу, – он заревел, и у Буратины разом вымело всё из головы. Кроме одной мысли: от этого чудовища надо бежать, бежать со всех ног.
Бамбук попытался было это и сделать: соскочить со сцены, пронестись по проходу, потом на улицу, а там поминай как звали. Он даже сделал шаг. То есть полшага. Потом мускулы внезапно перестали слушаться.
Страшная тень надвинулась и накрыла его, и деревяшкин на собственной шкуре ощутил разницу между наведёнными грёзами и настоящим животным ужасом. Он бы, наверное, обоссался – но и эти мышцы обратились в камень.
– Так это ты помешал представлению моей прекрасной комедии? – раздалось над самым ухом.
Буратина попытался было расцепить челюсти, чтобы хоть что-то сказать в своё оправдание – но вместо этого лишился последних чувств.
Об авторе
Я рождён в Москве, в 1967 году. Здесь я прожил всю жизнь, большую часть которой потратил на чтение и писанину. Если вдуматься, не худшая участь из всех возможных.
Как литератор я – типичный представитель позднепостсоветского
