Сейчас мне больше всего хотелось выпить. Да, да, прямо с утра. Сделать огромный шаг к пропасти алкоголизма, а не вот это вот все. Проходя мимо зеркала, бросил в него затуманенный взгляд, в надежде, что больше не похож на чертова гуманоида, и чуть не пустил в чертовы пижамные штаны, скопившееся за ночь.
–Аааа,– вырвался из моего сжавшегося от ужаса горла, вопль. Вы когда-нибудь видели ктулху? Нет? Черт, я думал меня трудно напугать в принципе, но сегодня я вдруг понял героев хорроров. Из амальгамы на меня уставился чертов ктулху, адский монстр с разноцветными девочковыми резиночками во взъерошенной бородище, в которой проглядывались кроваво-красные губы, вымазанные алой помадой и кирпичный румянец. Но главное глаза. Монстр смотрел охреневшими, выпученными из орбит зенками, густо подведенными угольно-черным, надеюсь, что не фломастером. Эдакий Ктулху – трансвестит, вылезший из самых глубин адского ада. Если я приду так в школу к этим ублюдкам… Черт, в какую школу? Что они там несли эти поганцы?
– Конечно я не пойду в школу,– оскалился я, и порысил в душ.
Через час, смыв с себя шикарный макияж вместе с кусками кожи, клочьями бороды и остатками самообладания, я вышел из спальни. Разодранную на тряпки пижаму, сменил на джемпер, отчего – то валяющийся в кресле, хотя я точно помнил, что его вчера тут не было, и джинсы. Странно, но в бельевом шкафу я нашел только одни трусы, хотя вчера их там точно было несметное количество.
Дети сидели в столовой за накрытым столом, за обе щеки уплетали блины, политые медом и выглядели пасторально и мило.
«Надо же, а они симпатичные даже, может и не так плохо все. Плюшка поправится скоро и заберет своих детишек. Что уж, я не справлюсь с двумя малышами? Легкотня. Если уж эта растыка может. А я ж мужик, я брутальный и злой мачо. Меня боятся конкуренты. А тут два мелких, лопоухих младенчика. Пффф», – подумал я, и почесал поясницу.
– Здравствуйте дети,– растянув губы в подобии улыбки, проорал, чувствуя себя хозяином положения. Детишки повернули в мою сторону вымазанные малиновым сиропом физиономии, и мне показалось, что с их губешек стекает кровь. Моя кровь Организм в районе зада от чего – то позорно поджался. Мотнув головой, отогнал морок и прошел к своему месту во главе длинного стола. – Значит так. Пока вы живете в этом доме, будете следовать его правилам. Оно одно – я не должен вас видеть. Сегодняшний макияж великодушно прощаю. По всем вопросам обращаться к прислуге. В мою комнату не заходить. И почему на завтрак гребаные блины? Эта чертова баба повариха, знает, что я их ненавижу.
– Мы попросили тетю Альбертовну,– пробухтел набитым ртом антихрист мужского пола.
– А вам вот,– придвинула мне тарелку, накрытую клошем девочка.– А блины вы зря не едите. Они вкусные, и уж всяко полезнее, чем ваш огромный вредный бутерброд. Мама говорит, что это первый шаг к гастриту. Но в вашем случае, уже наверное мильенный.
– Очень вредные,– поддержал ее братишка,– от них зубы разрушаются.
– Что ты несешь? – прорычал я, скидывая с тарелки металлический колпак. – От сладкого у тебя скорее все зубы превратятся в гнилушки. А ты вон набиваешь себя сахаром по самую маковку.
– Дяденька, мы к маме хотим,– вдруг тихо сказала малышка, сморщила свой носик, я аж застыл с не донесенным до рта сложным бутербродом, на которые моя экономка Альбертовна большая мастерица. Точнее она не просто прислуга, даже. Скорее уже родственницей стала. С тех пор как меня пригрела. Маменька моя чадолюбием не отличалась, а вот мужчин и огненную воду уважала безмерно. Альбертовна нашла меня на улице, когда мне исполнилось десять и сделала человеком. Я выпал из тоскливых воспоминаний, прямо в реальность, в которой на длинной ресничке девочки висела крупная слезинка и охренел от незнания, как себя вести.
– Мама ваша сейчас немного не в кондиции,– растерянно вякнул я, откладывая в сторону сэндвич.– Ей надо немного прийти в себя.
– Тогда вы пойдете сегодня в школу, – насупился мальчишка, встав рядом с капризничающей девчонкой. Все, у меня начинается мигрень. Эти чертовы исчадья вывели меня из себя очень быстро.– Там немного я переборщил. И это, я не люблю когда Варька плачет. Ясно?
– Ясно. А если я не пойду?– поинтересовался, и почесал бедро. Странно, что это я чешусь постоянно, как шелудивый, только что из душа ведь.
– Тогда придется вам сидеть с нами целыми днями неделю,– хныкнула девочка, как ее там звали? Вера, Вита? Черт, ну за что мне эта мука.
– Ваша мать там вот-вот дуба врежет, а вы тут с вашими капризами,– взвился я. Девчонка открыла рот и заревела басом, парень тихо заскулил. Мигрень превратилась в раскаленную мясорубку, медленно перемалывающую мой мозг.
– Хорошо, хорошо. Я схожу в школу. Только не орите, умоляю. И к маме съхездим, когда ей лучше станет,– прорычал я, снова хватаясь за чиабату, набитую вкусняшками. Я когда злюсь, готов быка сожрать.
Детишки притихли, и как – то странно замерли. Может на стресс у них реакция такая. Уставились мне в рот, и напряженно насупились.
