— Госпожа дАдемар, — сказал он погрозил мне пальцем, — что же вы наделали со своим магом? Кстати, где он теперь?
Сердце у меня упало.
— Вы имеете в виду графа Сен-Жермена? Он отправился в Париж.
— Ваш подопечный всерьез встревожил королеву. Скажите, а наедине с вами он больше ничего не говорил? Может, упоминал какие-нибудь имена?..
— Нет, ваше величество. В присутствии королевы он был куда более откровенен, чем со мной. Он просил меня всего лишь устроить ему аудиенцию у ее величества. Разве что настаивал, что дело не терпит отлагательства, что видит в этом свой долг. Простите, ваше величество, я тоже решила, что мне нельзя оставаться в стороне, если короне действительно угрожает опасность.
— Я вас ни в чем не обвиняю, но впредь будьте более осторожны и поберегите покой королевы, чтобы нам не пришлось усомниться в вашей преданности. Во всем виноват этот чужестранец, который посмел в недопустимой форме предрекать конец монархии исходя из совершенно невероятных предположений о росте недовольства в стране. Мы имеем полные и всеобъемлющие сведения о действительном положении дел. В созыве Генеральных Штатов нет ни малейшего повода для беспокойства. Могу вас уверить, что до конца этого столетия ничего серьезного во Франции случиться не может. И даже это полбеды!.. Куда больше меня волнует его откровенная предвзятость к господину Морепа. Его так называемые претензии свидетельствуют, что он вполне мог оказаться участником какой-нибудь дурно пахнущей интриги против этого достойного человека. Как раз господин Морепа готов пренебречь личной враждой и протянуть руку любому искреннему поклоннику монархии. Если, конечно, намерения вашего графа в самом деле искренни. Я переговорю с Морепа по этому вопросу и, если он посоветует мне встретиться с Сен-Жерменом, я, конечно же, не откажусь. Собственно, и против господина Сен-Жермена я ничего не имею. Ему приписывают ум и выдающиеся способности во многих областях. Мой дед[107] любил его общество. Он доверял ему некоторые важные дипломатические поручения. Но прежде, чем удостоить его аудиенции, я бы хотел напомнить, что вы, конечно, ни в коей мере не можете отвечать за последствия, и все равно я прошу вас впредь вести себя с большей осторожностью.
Прежний король всегда отличался необыкновенным великодушием. Может быть, он был несколько медлителен, а порой простодушен, но в благородстве ему нельзя было отказать. Говорят, что в молодости и трава зеленее и вода мокрее, но в ту пору понятие порядочности еще имело вес в обществе. Мои глаза тогда наполнились слезами — я чувствовала некоторую вину, что действительно с моей помощью, пусть даже из самых лучших побуждений, мы с графом смутили покой королевской четы. И следом, вовсе неожиданно с каким-то злорадным удовлетворением я подумала, каким же прозорливцем оказался мой удивительный друг. Прощение, полученное от короля, его слова о том, что правительство держит полный контроль над ситуацией в стране, ни на чуточку не успокоили меня. Даже наоборот — при той трезвости мысли, какую выказал граф Сен-Жермен и неприемлемо мелочным отношением к сверхважному сообщению, чему я только что была свидетельницей, меня в тот роковой момент посетила холодная, вмиг прояснившая голову мысль — жди худшего! Следовательно, готовься к нему. Я благодарна Сен-Жермену за то, что ему удалось открыть мне глаза и теперь я живу в хорошем особняке, за мной числится порядочная рента. Я сумела допечь господина дАдемара, ограничить себя в средствах — в сущности он был неплохой человек — и нашей семье удалось сохранить состояние.
До сих пор не могу отделаться от мысли, что спасая монархию, граф заботился и обо мне тоже. Неужели в первую очередь обо мне?.. Если бы он использовал присущую ему силу убеждения исключительно в разговоре со мной один на один и на этом ограничился, я бы решила, что поджидающая нас катастрофа не женского ума дело. Есть более высокие инстанции, которые вовремя позаботятся о таких, как я. Только с его помощью я убедилась, что надеяться мне не на что и не на кого… Пусть это эгоистично, но честно…
Если тогда я догадывалась об этом смутно, сквозь некий туман прежних отношений, то появившийся в моих комнатах граф Морепа напрочь излечил меня от всяких иллюзий. Мне доложили о его прибытии спустя полчаса после возвращения. Я встретила его с таким волнением, какое не испытывала и во время беседы с королем. Он был очень важен, на лице якобы приветливая улыбка.
— Мадам, — начал он, — прошу извинить за бесцеремонность визита, но дело не терпит отлагательства. Мне необходимо задать вам насколько вопросов. Я решил, что для нас обоих будет лучше, если я сам навещу вас. Лишние разговоры ни мне, ни вам ни к чему.
Вот и о господине Морепа я должна заметить, что с точки зрения этикета, его учтивость была выше всяких похвал. В нынешнее время господин первый министр не стал бы являться к даме — ее доставили бы к нему в полицейской карете.
