– С советской… Меня так садануло в бок, что я потерял сознание. Я был в штатском, меня доставили в военный госпиталь, там сделали перевязку. В госпитале я назвался Мюллером. Не в пример обер-гренадеру, ни слова по-русски не промолвил, разве, что «карашо» и «давай-давай». Наши любят, когда сначала «данке шён», а потом «карашо».
Что еще? Как только немного подлечился, справил документы на новую фамилию и отправился в Дюссельдорф искать Магди. В Дюссельдорфе первым делом заглянул на улицу, где провел детство. Решил взглянуть на родовое гнездо. Оживить, так сказать, память. С этого все и началось.
Алекс собрался с мыслями.
– Район, где мы когда-то жили, прилично сохранился. Бомбежки обошли его стороной. Беда в другом – сразу после капитуляции в доме поселился какой-то важный чин из местной гражданской администрации. Получил его, так сказать, в дар от британских оккупационных властей за активное участие в денацификационных мероприятиях.
Я попытался поговорить с новым хозяином на предмет возвращения собственности. Он как прирожденный комиссар решил взять меня на горло – кто вы такой, господин Мюллер, где служили и какое отношение имеете к Шеелям?! Затем пригрозил, если я буду настаивать на своих правах, мне не миновать лагеря для военнопленных, а уж там господа союзники выяснят, не участвовал ли я в расстреле заложников и прочих подобных акциях.
Я не стал нарываться – повернулся и ушел, однако по старой энкаведешной привычке наведался к соседу, еще помнившему моего отца, и так между делом поинтересовался, кто это такой ушлый, сумевший поселиться в моем доме? Оказалось, из местных нацистов, причем из каких-то важных партайгеноссе! Герберт Йост, ортсгруппенляйтер[54] – во-о как! На этом Йосте, Николай Михайлович, пробы ставить негде, а вот сумел просклизнуть сквозь сито денацификации – и сразу в дамки. Оказывается, он все эти годы боролся с Гитлером, правда тайно, а теперь зажилил чужой дом и зажил припеваючи.
Некоторое время товарищ барон переживал обиду, потом признался:
– Откровенно говоря, если бы не этот случай, черта с два вы отыскали бы меня в Дюссельдорфе. С моей стороны, это была грубейшая ошибка. Я вообразить не мог, что все это время этот жирный кабан идет по моим следам. Теперь он может торжествовать.
Йост и Ротте оказались старыми приятелями. Я уверен, эти два негодяя сумели договориться, теперь они ищут меня. Хорошо, что я не назвался своим нынешним именем. По крайней мере, двое из британской военной администрации, которые однажды заглянули на нашу прежнюю квартиру, искали Шееля.
Фамилию я сменил для того, чтобы, перебравшись в английскую зону, не угодить в лагерь для военнопленных или, что еще хуже, на заседание военно-полевого суда. Мюллер и Мюллер, рядовой зенитного полка. Никакого спроса… Нам бы с Магди только до Швейцарии добраться, до родного банка, а там ищи ветра в поле!..
– Странно, – усомнился я. – Ты же служил в вермахте, в военных преступлениях не замешан?..
– Ха, не замешан! По мнению союзников, очень даже замешан!.. С их точки зрения, сам факт службы в армии – тяжкое военное преступление. Они могут предъявить мне обвинение по группам I и II, к которым относятся сотрудники министерства обороны и ведущих управленческих структур вермахта.
Некоторое время он просто не мог говорить.
– Николай Михайлович, вы, как я вижу, даже не догадываетесь, что творится у союзников в лагерях для военнопленных, особенно там, где содержат бывших офицеров. Я чего угодно ожидал от борцов за демократию, но о таком варварстве даже не помышлял. Военнопленных, вопреки всем нормам международного права, держат там по нескольку лет.[55]
Вы видали хотя бы один из таких лагерей?
Нет?
А жаль.
Это просто огороженные по берегам Рейна территории. Режим, Николай Михайлович, почище, чем у Гитлера в концлагерях. Люди живут там без крыши над головой, фактически без воды и пищи. Туда суют всех поголовно – замешанных, незамешанных, гражданских, негражданских. О том, что творится у французов, я уж не говорю. Эти только тем и занимаются, что сводят счеты с мирным населением. Я, откровенно говоря, ждал такого от Сталина, но как раз в советской зоне оккупации все выглядит куда пристойней.
По этой причине мне как раз и пришлось обзавестись новыми документами. Да, у меня есть средства, мне это сделать легче, чем потерявшим все – семьи, собственность, средства к существованию, – но не об этом разговор! Я не хочу провести остаток жизни в лагере только за то, что служил в вермахте! И ведь не признаешься, мол, я ваш союзник, работал на Советскую Россию. Тогда каюк!
Он обреченно махнул рукой.
– Что касается комиссии по денацификации, там все решают свидетели. Не послужной список, не документы, а всякого рода знатоки, которым якобы известно, кто является исполнявшим приказы армейским офицером, а кто – матерым нацистом. За плату они готовы подтвердить все, что угодно. Этот негодяй Йост, поселившийся в моем доме, представит столько свидетелей, что мало не покажется. Для него это раз плюнуть, он же с их помощью сам отмылся.
