Супергрустная история настоящей любви полностью

1 июня

Рим — Нью-Йорк

Дражайший дневничок!

Сегодня я принял эпохальное решение: я никогда не умру.

Все остальные умрут. Упразднятся. От их индивидуальностей ничего не останется. Щелкнет выключатель, погаснет свет. Их жизни во всей полноте будут помечены блестящими мраморными надгробиями с фальшивыми итогами («ее звезда ярко сияла», «никогда не забудем», «он любил джаз»), а затем исчезнут и надгробия — их смоет цунами или раскромсает на куски генетически модифицированная индюшка из будущего.

И пускай не говорят, что жизнь — путешествие. В конце путешествия где-то оказываешься. Я сажусь в поезд номер 6 и еду к своей соцработнице — это путешествие. Я молю пилота рахитичного самолета «ЮнайтедКонтиненталДельтамерикэн», что колтыхается сейчас над Атлантикой, развернуться и полететь прямиком в Рим, в неверные объятия Юнис Пак — это еще какое путешествие.

Стоп-стоп-стоп. Но это ведь не все, так? Остается наше наследие. Мы не умираем, ибо живет наше потомство! Ритуальная передача ДНК, мамины тугие кудряшки, нижняя губа деда по отцовской линии, я-ах щитах-ю, дет-ти — нах-ше бу-ду-щее. Это я цитирую «Величайшую любовь на свете» поп-дивы 1980-х Уитни Хьюстон, девятый трек с ее первого альбома, названного ее же именем[2].

Ерунда полнейшая. Дети — наше будущее только в самом узком, преходящем смысле. Они будущее — пока сами не умрут. Следующая строка — «Научите их, они пойдут вперед» — побуждает взрослого ради будущих поколений отказаться от своей самости. Фраза «я живу ради своих детей», к примеру, равнозначна признанию в том, что скоро помрешь, а жизнь твоя уже, по сути, закончилась. «Я постепенно умираю ради своих детей» — так выйдет точнее.

Но что такое, как ты щитах-ешь, наши дет-ти? Обворожительные, свежие, юные; смертности в упор не видят; катаются в высокой траве, а-ля Юнис Пак, дрыгают алебастровыми ногами; оленята, милые оленята, все как на подбор, такие светлые, такие мечтательно гибкие, слились с якобы несложной природой своего мира.

Следующий кадр, краткое примерно столетие спустя: пускают слюни на несчастную мексиканскую сиделку в аризонском хосписе.

Упразднены. Ты в курсе, что любая мирная смерть от естественных причин в восемьдесят один год — трагедия, которую и сравнить-то не с чем? Каждый день люди, личности — американцы, если так тебе станет яснее, — падают ничком на поле боя и уже не поднимаются. Больше не существуют. Сложные характеры, кора головного мозга мерцает дрейфующими словами, это ведь целые вселенные, рядом с ними наши аналоговые предки, овцепасы и инжироеды, — так, тьфу. Эти люди — мелкие божества, сосуды любви, дарители жизни, невоспетые гении, кузнечные боги, они просыпаются в шесть пятнадцать и раскочегаривают кофеварку, беззвучно молясь — дескать, пусть я доживу до завтра, потом до послезавтра, потом у Сары выпускной, а потом…

Упразднены.

Но это не про меня, дорогой дневничок. Повезло тебе. Хоть ты и недостоин. Отныне ты идешь по пути величайшего приключения, что выпадало на долю обыкновенного нервного мужчины 69 дюймов ростом, 160 фунтов весом и с небезопасным индексом массы тела, составляющим 23,9. Почему «отныне»? Потому что вчера я познакомился с Юнис Пак, и ее мне хватит до конца вечности. Посмотри на меня внимательно, дневничок. Что ты видишь? Неприметного человека — посеревшее впалое лицо похоже на затонувший линкор, любопытные влажные глаза, гигантский блестящий лоб, на котором десяток пещерных людей мог бы нарисовать что-нибудь симпатичное, серп вместо носа, под ним надутые губки, а на затылке растет плешь, формой как Огайо, и Коламбус, столица штата, на ней обозначена темно-коричневой родинкой. Неприметный. Вот оно, во всех смыслах мое проклятие. Так себе тело в мире, где кошерны только невероятные тела. Биологический возраст тела — тридцать девять лет, и оно уже обременено избытком холестерина липопротеинов низкой плотности, избытком адренокортикотропного гормона, избытком всего, что обрекает на смерть сердце, разъедает печень, убивает всякую надежду. Неделю назад, когда Юнис еще не подарила мне смысл жить, ты бы, дневничок, меня и не заметил. Неделю назад меня не существовало. Неделю назад в туринском ресторане я подошел к потенциальному клиенту, Преимущественному Индивиду классически привлекательного визажа. ПИИ оторвался от унылого bollito misto, посмотрел мимо меня, перевел взгляд на вареное совокупление семи сортов мяса с семью овощными соусами, поднял голову, снова посмотрел мимо меня — было ясно, что представитель высшего общества хотя бы смутно меня разглядит, только если я запущу горящую стрелу в танцующего лося или мне заедет по яйцам глава какого-нибудь государства.