Москва 1990
Сегодня тихо и безветренно, покойно и солнечно с самого утра. Днем в каленом сизо-белом небе висели два-три облачка, дырявые, косматые, да и те обречены были, растаяли к вечеру. А еще ночью шел дождь, злой и студеный. И вчера он шел, и позавчера. Тяжелый, он побил цветы, кустарник, издырявил, а затем и зацементировал пляжи, жестоко разогнал пригревшихся отдыхающих, выхолодил прибрежную кромку моря, изувечил дороги глубокими обширными лужами.
И конечно, берег в этот день был пустынный и скучный, и не отливал песок золотом слепяще и весело, и не томилось в нем больше тепло, такое желанное и уютное, был он серый и мокрый и утрамбованный почти до твердости заезженного проселка. Все ждали, когда он размякнет, высушится. Когда это будет? К ночи? Завтра?
…Вдоль пляжа неслась машина, ревела сердито, мощь свою выказывая. Ружин гнал "Жигули" почти на предельной скорости. Неожиданно затормозил, вывернул вбок, так, чтобы закрутилась машина волчком, веером высекая из-под колес мокрый песок, завертел восьмерки на полном ходу; подбадривая себя хриплыми вскриками, вдруг врезался в воду, въехал как на амфибии по самые дверцы, развернулся по дну, бешено вспенивая бегущие к берегу волны, и погнал вдоль пляжа, с шипеньем рассекая воду.
Лера охала, вскрикивала, то и дело зажмуривалась в испуге, вдруг хваталась за руль, а при резком повороте опрокидывалась на Ружина, непроизвольно обнимая его.
– Умница. Не надо скрывать своих потаенных желаний,- объявлял Ружин и добавлял, веселясь: - Еще разок, пожалуйста,- и снова на предельной скорости клал машину в вираж.
Они не видели, как бесшумно, выключив мотор на спуске, катил по шоссе вдоль пляжа сине-желтый милицейский мотоцикл с коляской и со старшим сержантом в седле. Одной рукой старший сержант держался за руль, другой расстегивал шлем, стирал со лба пот. Жарко, а старший сержант в теплом кителе, и галстук тугой петлей сжимает его горло. Приказали позавчера по случаю дождей и холодов в кителе на смену заступать, а сегодня не отменили, вот и парится старший сержант, не смея пуговку расстегнуть - дисциплинированный, сознательный, примерный. Остановил он мотоцикл там, где кусты погуще, чтоб со стороны пляжа трудно заприметить его было, снял шлем, подправил влажные короткие волосы и принялся бесстрастно наблюдать за ружинскими кренделями.
– Я больше не могу,- сказала Лера, мертво вцепившись в сиденье. Ружин сделал очередной вираж, крутой, с рисковым креном.- Я умру, прямо здесь. И тебя посадят. Убийца.
– Меня оправдают,- возразил Ружин.- Я докажу, что ты нимфоманка и садомазохистка. У нас этого не любят.
– Дурак,- сказала Лера.
– Хо-хо-хо,- отозвался Ружин.- Не любишь правду…
– Я тебя ненавижу,- почти не разжимая губ, проговорила Лера.
– Раз так,- Ружин пожал плечами,- я могу выйти.- Он вдруг бросил руль, открыл свою дверцу.
Лера вцепилась в него, закричала испуганно:
– Не надо, Сереженька!
Ружин захлопнул дверцу, положил руки на руль, заметил удовлетворенно:
– Значит, все-таки я тебе нужен?
– Конечно же нет,- Лера отвернулась к окну, хмурясь.
– Нет? - переспросил Ружин.
– Нет,- подтвердила Лера.
– Тогда смерть,- сказал Ружин.- Для обоих. Я давно думал об этом. Она соединит нас навечно.- Он разогнался с ревом, мощно. -До скорого свидания!
Машина неслась на темную, мокрую скалу, с острой верхушкой. Лицо у Ружина недвижное, маска, глаза без выражения, прозрачные, солнце бьет в лобовое стекло, и стекло оттого белое, будто молоком залитое. Лера закричала истошно, обреченно. Высокий, звенящий голос сорвался на хрип. Ружин вдавил педаль тормоза. Машина, качнувшись, застыла перед самой скалой. Лера обхватила руками голову, сморщилась некрасиво, заплакала, тихо, безнадежно.
– Ну зачем? - сказал Ружин скучно.- Зачем, а?
…Старший сержант сплюнул, проследил за полетом плевка, внимательно рассмотрел место падения, аккуратно засыпал плевок и, обтерев со лба пот рукавом кителя, надел лежавшую в коляске фуражку.
Лера достала сумку с заднего сиденья, вынула косметичку, смотрясь в зеркальце, платком вытерла щеки, промокнула глаза, выпятив нижнюю губу, подула на них.
– Ты за что-то мстишь мне? - спросила она.- За что? Ружин оживился.
– Мщу,- кивнул он.- За тех добрых и порядочных парней, которых ты совратила и обесчестила.- Он повысил голос, заговорил торжественно-обличающе: - За тех, кто поверил тебе и которых ты обманула! Я мщу за поруганную честь, за отцов-одиночек…
– Я не шучу,- перебила его Лера.
– А я шучу,- ухмыльнулся Ружин.- Шучу, понимаешь? Я веселый. Ты не замечала?
– Поехали,- сухо сказала Лера.
– Поехали,- согласился Ружин.
